Лев ГУНИН Заводная Кукла роман том 7-й

ТОМ ПЕРВЫЙ
ТОМ ВТОРОЙ
ТОМ ТРЕТИЙ
ТОМ ЧЕТВЁРТЫЙ
ТОМ ПЯТЫЙ
ТОМ ШЕСТОЙ
ТОМ СЕДЬМОЙ

Написать автору: mysliwiec2@gazeta.pl leog@total.net

(7-й том даётся с небольшими сокращениями)

Лев ГУНИН

3ABOДHAЯ KYKЛA

ТОМ СЕДЬМОЙ

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Май 1983 (продолжение)

Через двое суток после того, как Аранову увели от меня два милиционера, я почувствовал, что во мне снова зашевелился и пробудился уродец Вовочка, со всем его жлобством, эгоизмом и скупостью, и со штампом на лбу "made in Bobruisk". Все недавние потери и испытания позволили мне, вопреки ему, уйти далеко-далеко, во всю прыть от него убежать, от этого картавого, горбоносого нибелунга. И вот он опять потирает омерзительные карликовые ручки: "Ну что, убежал от нас? Получил фунт лиха? Может быть, тебе добавить, на развес?"

Во дворе и в подъезде мне встречались его братья и сёстры, и все как будто чувствовали, что он во мне снова ожил, и стали ко мне ластиться.

Я немало размышлял о том, что и почему пошло в моей жизни наискосяк, и не раз задумывался, какую роль сыграла способность моей матушки умело нажимать на невидимые педальки во мне, чтобы поддерживать во мне зависть, жадность и гипертрофированное тщеславие. Её слова, её голос сидели во мне, и "рулили", когда я совершал свои жлобские выходки. "Поменьше приглашай к себе посторонних; они все сидят у тебя на тахте; продавят: и придётся покупать новую... "

Однажды она обнаружила в шкафу новую добротную простынь, похожую на те из своих, что она дарила мне, и позже все позабирала (со словами "я тебе давала свои простыни не для того, чтобы на них спали твои шиксы"), и унесла эту последнюю. А потом я вспомнил, что простынь притащила ко мне Аранова.

Хотя мама знала, что я ненавижу её бесконечные разговоры о том, что, вот, Карась выступал на городском смотре-конкурсе, а меня туда "на порог не пустили", или что, вот, "кто такой Вася?.. а о нём есть статья в городской газете "Камунiст", а я, "столько сделавший для Бобруйска"... - она всё равно долбила в одну точку, и её ухищрения, вопреки моей воле, падали в благодатную почву, удобрённую экскрементами всё ещё живучего уродца; в почву, разрыхлённую им. Я где-то читал, что в Средние Века в Китае пытали тем, что на много часов оставляли узника в тесной щели, где он не мог сдвинуться, и на голову ему без остановки падали капли. Не зря же говорят, что капля и камень точит. Мамину цель нетрудно понять. Культивируя во мне гордыню, эгоизм, жадность и тщеславие, она надеялась воспитать во мне патологические амбиции, благодаря которым я добьюсь высокого положения в обществе, и, через меня, она тоже.

Ведь ей было мало иметь самую шикарную на сегодняшний день кооперативную квартиру (с захватывающим дух видом на город и на реку), импортные гарнитуры в каждой комнате, обои, расписные полы, посуду, хрусталь, золото, антиквариат, шторы, покрывала, люстры, зеркала, какие увидишь не у каждого миллионера; телевизоры, видики, инструменты (дрели и прочие), постельное бельё, всяческую кухонную технику (микшеры, "комбайны", кофеварки, электрочайники, наборы ножей, кастрюль, сковородок, золотых и серебряных ложек и ложечек), золотые кольца с драгоценными камнями, золотые цепочки, янтарные и прочие украшения, серёжки и колье с бриликами, два жемчужных ожерелья, китайский, японский и английский фарфор с выставок и купленный с рук (ценнейшие старинные наборы), самые дорогие фотоаппараты, кинопроектор, всякие разные дорогущие штучки-дрючки: нет, ей не давали покоя громадные особняки тех, кто уехал в Штаты и в Канаду, их длиннющие и широченные лимузины, и главное - деньги, деньги на счету в банке. Всего этого она бы добилась, если бы я сделался знаменитым композитором или исполнителем, и уехал бы за границу (взяв её, конечно, с собой). И тогда упрямство папы, который заявил, что Родину (защищая которую на Ленинградском фронте он остался инвалидом с двумя перебитыми осколками руками (одна из которых не разгибалась) он никогда не покинет, не играло бы особой роли.

Ведь простой смертный должен вырываться из Советского Союза с боем, в пику официальному запрету на иммиграцию, или с большим риском просить политического убежища, ухитрившись выехать в турпоездку за границу и улизнув там из под носа у приставленных к туристам советских жандармов. А это моей маме не подходит. Она хотела бы, чтобы я был как Высоцкий, которому разрешено иметь жену-француженку и разъезжать по Парижикам. А, значит, косить капусту.

Если бы моя матушка была кассиршей или бухгалтером, или продавала бы пиво из бочки, она бы, конечно, не имела на меня никакого влияния. Но она красавица, она шикарная дама с тонким и редким вкусом, какому позавидовали бы дизайнеры и модельеры, она внешне очень неглупый, культурный и тактичный человек, и с чужими никогда не проявит своего норова. Она интеллектуальна, начитана, владеет двумя иностранными языками, имеет два диплома престижных московских вузов; она бывший следователь областной прокуратуры, зам.прокурора области и судья, и одевается так, как не одеваются жёны Премьер-министров. Она знает, как вытянуть из человека всё, что ей надо узнать; знает, что кому подарить, за что кого можно купить; и оба кооператива: тот, в котором я живу, и её с папой и с Виталиком - это полностью её достижение. С тех пор, как она работает в школе, самые неисправимые хулиганы перед ней вытягиваются в струнку, и каждому хочется ей понравиться. Ей пошёл шестой десяток, но она выглядит на тридцать пять - тридцать восемь. Судья Нина Брюховецкая, зав.горотделом культуры Евгений Романов, второй секретарь Горкома партии, главный редактор газеты "Камунiст" Ефим Гейкер: её добрые приятели. И надо же, чтоб именно у неё сын оказался таким оболтусом и ничтожеством; болтун ("диссидент"), наркоман, выпивоха и развратник. "Подумать только, дома (ДОМА!) устроил приют для проституток со всего города. В квартире, которую я ему поднесла на тарелочке!"

Эта смесь несогласия с моей матушкой, с её жизненной философией (на фоне зависимости от неё в житейских вопросах) - с преклонением перед ней, перед её железной волей, умением в любую минуту мобилизовать себя, собраться, организоваться, добиваться своих целей, перед её смелостью и решительностью, и напором: эта смесь породила во мне сложные и болезненные психологические комплексы. И моя неконтролируемая любовь к ней, идущая вразрез с тем, что я думаю о её жизненном кредо: и то, и другое - это тяжёлый крест, который выдержит не любая психика. Поэтому именно её меркантильность, её стяжательские наклонности сделали меня ненавистником денег.

Мне кажется, что если бы завтра с неба свалились парашютисты в чёрной форме СС, и захватили наш город, мама стала бы у них очень уважаемой женщиной, и даже её еврейская кровь бы не помешала. Или если бы на наше государство напала Турция с Ираном, и весь арабский мир, и установили бы в Бобруйске законы шариата, мама была бы и у них первой, и с неё бы брали пример. Если бы вдруг возродилось православие, и церковь опять соединили бы с государством, она пошла бы креститься к батюшке, а если бы пооткрывали синагоги, и наша страна управлялась бы из Тель-Авива, то моя мама отправилась бы за получением социальных благ к раввину. И я убеждён, что даже в том случае, когда бы все эти власти сменяли друг друга последовательно, и перед каждой предыдущей у моей мамы были бы большие заслуги, её бы всё равно принимали, и она добилась бы своих целей.

Наверное, её в какой-то степени сделала такой любовь ко мне, неконтролируемая с её стороны, как и моя к ней с моей, и эта огромная материнская любовь стала ей подсказывать защитить меня любыми способами и средствами, защитить такое хрупкое и ранимое в социальном плане растеньице, как её отпрыск Вовочка Лунин, которого, если бы не она, давно бы сгноили в наркологии, в тюрьме или в психушке. Но именно поэтому всё, что она делала, чтобы воспитать во мне мужество - наоборот, культивировало во мне малодушие, а всё, что она принимала во мне за недостаток мужества, как раз этим мужеством и являлось. А её внутренняя установка на идеологическую беспринципность оказала её сыну медвежью услугу, сделав его (меня) таким, каким он (я) стал...

Ещё хуже, что итоги такой неразборчивости для спасения её сына (меня), превратились в нечто самостоятельное, что начало жить как бы отдельно от личности моей мамы, ведя к её внутреннему перерождению, и это "нечто", отделившееся от неё, самодовлеющее, стало троянским конём, пробивающим мою защиту, дающим дорогу врагам. Да, этот кластер маминых амбиций и установок действовал заодно с моими врагами, и меня больше не защищал.

И вот, теперь я чувствовал, что "уродец Вовочка" во вне самом, потирающий ручки, и эта самая "некая субстанция" в моей маме: они заключили пакт, и теперь действуют сообща против меня. И вместе они меня победят и "низложат".

Я даже не представлял, насколько я прав, и как ближайшие события вскоре подтвердят мою правоту.

Единственное светлое пятно во всей этой черноте, в которой мне теперь приходилось барахтаться: то, что мне удалось за короткое время заработать приличную сумму денег, и я не чувствовал теперь такого стеснения, такого прессинга, как пару недель назад.

У меня не оставалось ни малейших сомнений, что, после всего, что случилось, неминуемо снова появится Шланг или Моня, и дал себе слово ни в коем случае больше с ними не спутываться - как будто их на свете не существует. Связавшись со Шлангом, я дважды еле остался жив, а покушение на нас с Виталиком на Фандоке было организовано тогда по всем правилам искусства ликвидации. И теперь, когда меня как бы "изъяли" отовсюду, лишив всякой защиты, следующий логический ход: это покушение на мою жизнь и здоровье. А исполнителем, скорее всего, снова должен явиться Шланг. Однако, тут же я вспоминал, что если Юре Мищенко (Шлангу) я дам от ворот поворот, ко мне определённо подошлют другого, и выявить его, изучить мышление, психологию этого нового человека, подобрать противоядие от его действий будет гораздо сложнее. Кроме того, несмотря на то, что Шланга используют мои враги, мы испытываем симпатию друг к другу, и я знаю, что он не желает мне вреда. Если бы на его месте оказался кто-то другой (тот, кто меня ненавидит): сегодня меня просто уже не было б в живых.

Парадокс заключался в том, что за всё, что со мной случилось по вине Шланга, я должен его одновременно и укорять, и хвалить. И я решил, что как только Юра даст о себе знать (а я в этом абсолютно не сомневался), я продолжу играть с ним в кошки-мышки, с этим союзником и врагом. Которого, ради спасения своей, не стоящей сегодня и ломаного гроша, жизни, я просто обязан переиграть.

Легко сказать, что я принял тогда роковое решение, и мне следовало больше никогда не иметь со Шлангом дела (и тогда ничего плохого бы со мной не случилось); а вдруг, если бы не он, со мной случилось бы что-нибудь ещё худшее, и меня ожидала бы тогда психушка, нож в спину, или одна из колоний строгого режима.

Сегодня во мне только крепнет уверенность, что ему я обязан как своими несчастьями, так и тем, что меня всё-таки не "додавили".

В своих предположениях я оказался полностью прав.

Буквально назавтра после того, как менты увели Аранову, Шланг мне уже позвонил. Он словно чувствовал, что я не готов безоговорочно снова впустить его в свою жизнь, и не напрашивался ко мне в гости, но стал названивать всё чаще и чаще.

Более того, из его "бункера" ко мне ещё раньше стали названивать и другие люди, зондируя мою осведомлённость, мои планы, намерения и настрой.

Именно из "бункера" со мной говорили какие-то две девочки, проводившие там ночь со Шлангом. Голос одной из них показался мне симпатичным, и я решил познакомиться с ней. Но знакомства сразу не произошло. Она не приехала ко мне сразу, как обещала, а потом не выполняла своих обещаний ещё несколько раз. Только дня через три или четыре, однажды ночью она приехала, а вскоре, вслед за её приходом, пришла вторая, Ира.

Как будто по законам жанра мелодрамы, первый разговор с ними состоялся именно в тот вечер, когда у меня объявилась Аранова с двумя её приведшими милиционерами - сослуживцами из ГАИ; и присутствие у меня дома (вместе с Леной) этих двух гаишников во время звонков из "бункера" любовницы Шланга и её подруги-малолетки (и моих с ними переговоров) - которым я, вопреки яростным протестам Арановой, позволил приехать; и то, что "фараоны" фактически силой увели Лену - связывается в одно. И девочки со Шлангом в придачу, и эти молодые менты-сучата, и все их точно рассчитанные и хорошо скоординированные ходы: всё это часть одной и той же заранее разработанной, спланированной и осуществлённой акции, против которой у меня не было козыря, потому что физически я получил возможность связать всё вместе (в лучшем случае!) только через несколько дней... И моим единственным союзником в этой трагической ситуации и верным другом оставалась Аранова!

Ещё тогда, то есть сразу же, как только я их увидел, я обратил внимание на то, что Ирка, любовница Шланга, совершенно не подходит первой - малолетке, что они "из совершенно разного теста". Это настолько бросалось в глаза, как будто в одну упряжку впрягли гиену и львицу. Мне стало ясно, что они не были никакими подругами, а соединила их вместе ментовско-ка-гэ-бэшная рать.

Первую звали Алина, и, когда мы договорились с ней о её приходе, я вышел на балкон, и дожидался, откуда она появится. Она появилась со стороны кулинарии, и шла вместе с пожилым милиционером, что я счёл плохой приметой. Обе они показались мне подозрительными, а сама Алина выглядела на первый взгляд некрасивой, со сломанным носом и выбитым зубом. Может быть, если бы не этот нос, она была бы вполне симпатичной девчонкой... но этот нос!..

Когда я спросил у неё, сколько ей лет, она ответила, что ей ещё нет семнадцати. Впоследствии оказалось, что она не обманывала меня. Вскоре после Иры в дверь позвонил и ворвался ко мне Шланг. Однако, в тот раз мне удалось их всех выпроводить, а Шланг очень громко разговаривал и старался создать шум в моей квартире.

У меня остался беспокоящий, ноющий осадок после их визита.

Через пару дней Алина пришла одна, и с места стала сыпать потрясавшими меня фразами. По её словам, за мной давно уже следят, я нахожусь в данное время в очень сильной опасности, в итоге меня планируют убрать. Она сказала, что с любого телефона можно подслушивать любой, набрав специальный код, что под зданием КГБ находится ещё два подземных этажа, что к существующему зданию будут пристраиваться ещё постройки, основная из которых планируется четырёхэтажной, что т а м используют проституток для получения информации, что, что...что...

Я спросил у неё, прервав этот её поток красноречия, откуда она это все взяла. Она ответила: "А вот знаю - и всё. А ты вот многого не знаешь".

Тогда я спросил у неё, откуда ей известно, что меня вообще это интересует, а также: что - я знаю, и чего - нет. Она ответила, что "видит" это "по глазам".

Разговаривая, она немного шепелявила, и некоторые слоги произносила как-то необычно, например, вместо "не знаешь" говорила:         как бы "не знайиш", растягивая окончания слов и делая странные акценты, с неестественной интонацией. Я пошёл с ней на кухню, и попытался "прозондировать" её, умело задавая вопросы и расставляя хитроумные логические ловушки. Но, оказалось, что она кем-то подготовлена гораздо лучше меня самого, что из неё ничего не выжать в определенном направлении: хотя она отвечала на любые мои вопросы, выдавая иногда просто потрясающую информацию, она не выдавала источника своей информированности, её личного отношения к своей осведомлённости, очерченных границ своих знаний.

Я выяснил в ближайшие два дня, что всё, что она говорит обо мне, всё, что она рассказывает о готовящихся по отношению ко мне акциях, подтверждается, и я тысячи раз задавал себе один и тот же вопрос: откуда она всё это берет?

Буквально в те же дни в дверь ко мне опять звонил тот самый тип с кожаной папкой под мышкой, который уже допрашивал меня об инциденте с Алефтиной, но я ему в этот раз не открыл, хотя он, разумеется, знал, что я дома. Через четыре часа после его прихода я столкнулся лицом к лицу с Борисом, с которого началось то новогоднее покушение на нас с Виталиком в 1981-м году на Фандоке, и не где-нибудь, а возле собственного подъезда. И в тот же вечер возле моего дома крутились двое, которые напали на меня у водокачки на углу Пролетарской осенью 1981-го года, и только появление Вовы Купервассера, которого они должны были знать (усекли, что он их раскидает, как сусликов?), спасло меня от серьёзных неприятностей. А напротив моих окон несколько дней дежурила милицейская машина с теми самыми двумя ментами, которые после новогодней ордалии 1981 года допрашивали меня в машине, и которых я с тех пор ни разу в Бобруйске не видел.

Если бы меня намеревались ликвидировать, то просто бы кокнули, и дело с концом, а не демонстрировали бы мне всех этих людей. Но, хотя умом-то я понимал, что меня элементарно запугивают, этого как раз и добиваясь, мною всё равно овладела паника. И в этом нервозном состоянии мне отчего-то взбрело в голову, что малолетняя кривоноска Алина - это ключ, похитив который у н и х, я приостановлю все их против меня операции. Мне и вообще было бы спокойней, как за бронированной дверью, если бы её удалось ещё больше разговорить.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Май – июнь 1983 (продолжение)

День или два Алина ко мне не приходила, и я испугался, что откровения этой несовершеннолетней шлюшки прервутся.

Когда она внезапно объявилась, я ухватился за её звонок всеми своими силами, и тут же вызвал её к себе домой. Когда она приехала, я решил записать то, что она говорит, на магнитофон, о чём прямо ей заявил, но она категорически отказалась. Тогда меня осенила блестящая, как мне казалось, мысль. Я вспомнил, что недалеко от Бобруйска, в тридцати примерно километрах, находится бывшее поместье, которое сохраняется в законсервированном состоянии, и там, то ли в качестве сторожей, то ли в качестве "консервантов", занимают четыре или пять комнат мои знакомые, каждый июнь отъезжавшие в отпуск. На их место обычно никого не присылают, и где-то с месяц поместье пустует. Я тут же поехал с Аллой туда, и ещё застал их. Я объяснил им, что хотел бы пожить в этом доме, как на даче, добавив, что они ведь меня хорошо знают и что на меня можно положиться.

После долгих церемоний и раздумий, они согласились за небольшую плату предоставить мне дом. Они передали мне ключи, и сказали, что завтра уезжают. Когда я вернулся с Алёной в город, я её никуда от себя не отпускал, но она сказала, что не поедет никуда без Ирки. Мы разыскали Ирку со Шлангом, и вчетвером отправились назавтра в деревню.

Я собрал всё, что у меня нашлось в холодильнике, сложил в сумку, мы докупили другие продукты в кулинарии, и назавтра я, оставив их втроём в опустевшем доме, уехал в Мышковичи.

Они прожили там в общей сложности две недели, в течение которых я приезжал из Мышковичей, и записывал, под диктовку Алины, то, что она мне рассказывала.

Шланг с Иркой целыми днями валялись в постели. Я строго-настрого запретил им выходить в деревню, даже выглядывать из дому, подходить к окнам, а они со всем соглашались. Я запретил им зажигать свет по вечерам.

В деревне жил мой хороший знакомый, честный и добродушный парень Витя, и я его попросил приносить заточённым в деревенском убежище еду и "кормить их из ложечки". Я показал его Шлангу с Иркой и Алёнкой, и дал ему денег на продукты.

Я чувствовал себя героем. Алла называла мне имена и фамилии всех сотрудников бобруйского отделения госбезопасности, имена и фамилии милицейских начальников, их домашние телефоны и адреса, причём, все названные ей имена и фамилии оказались подлинными.

Она рассказывала мне и о преступном мире нашего города, сыпала именами и прозвищами, называла "кликухи" матёрых уголовников, упоминала о весьма странной и неправдоподобной связи между преступным миром и госбезопасностью, между преступным миром - и сильными мира сего.

Со слов Алины Трусевой подтвердилось, что в КГБ работают или работали следующие люди:

А

Арсентьев (Артёмов, или Артемьев) Юрий Викторович - начальник КГБ (генерал КГБ)

Б

Белевский (Герман Израилевич?)

Белянский (Игорь (Соломонович?)

Болбас Натан Яковлевич (полковник КГБ)

В

Волин Аркадий Моисеевич (Михайлович) (генерал КГБ)

Е

Ермолицкий

К

Карпинский

Л

[Ларин] Леонид Яковлевич (майор КГБ)

Левин Абрам Израилевич (полковник или генерал КГБ)

Лурье Семён Абрамович (полковник КГБ)

П

Панкратов Юрий Иванович

Пименов (майор КГБ)

С

Семененко Александр

Скороходов (майор КГБ)

Ш

Шилов (В?)

Шендерович Семён Самуилович

Шульман Пётр Абрамович
(он же -Александр Иванович Шелепов (или Пётр Архипович Шелегов)

Шухман Ефим Абрамович.

Ч

Чайка Евгений

В моих руках оказался также огромный список внештатных сотрудников, который я получил от надёжного человека из ИВЦ. Каким образом в Информационно-вычислительном центре имелся доступ к этому списку, и каким образом после 1982 года это учреждения связано с КГБ, я не до конца себе представлял. Там, безусловно, хранится и обрабатывается множество разной информации. Большинство этой информации по-видимому зашифровано и содержится в памяти компьютеров. Вот и список внештатников каким-то образом именно оттуда попал ко мне.

В нём оказались адвокат Альтшуль Михаил; музыкант Бабицкий Григорий; подруга Трусевой и любовница Шланга, проведшая у меня две недели - Бардик Ирина Ивановна; Барковский Герман Романович, тот самый, с которым я играл столько времени; Женя Одиноков, друг и напарник Стёпы Сидарука; журналист А. Горелик; председатель профкома таксопарка Комар Виктор Николаевич; директор школы Колесников; завхоз автобазы Одинец; таксист и мой сосед Рудковский (Рутковский); множество других известных и неизвестных мне лиц.

Подобный список диктовала мне и Алина Трусева, но он куда-то пропал после того, как в у меня в Мышковичах в первый раз объявились Трусева, Ира и Шланг. И, конечно, Трусева никогда не называла мне в рамках этого списка Ирину Бардик.

Фамилии же, которые я запомнил, в обоих списках совпадали. И там, и там (в списках штатных сотрудников КГБ и внештатных) Мони (Кинжалова Миши) не было. То ли Кинжалов - штатный сотрудник КГБ, поэтому в списке внештатных агентов его фамилия не могла фигурировать, то ли с ним происходит какая-то хитрая штука, но факт есть факт. Может быть, Моня с самого начала работает на кого-то из иностранной разведки (Моссада) в КГБ...

Точно так же отсутствует в списке внештатников Трусева...

По словам Мони и Трусевой, в КГБ установлены следующие телефоны: 72778, 73630, 73703, 77414, и другие. Из длинного списка машин КГБ я решил "выловить" несколько: серая "Волга" с номером 06-28 МГА, (служебная машина Артемьева (или Арсентьева) Юрия Викторовича, начальника КГБ); 18-39 МГМ, жёлтые "Жигули" (личная машина Болбаса); 68-15 МГИ, защитный "газик" с твёрдым верхом (служебная машина КГБ), Б13-60МГ, зелёный "Москвич" (личная машина Ермолицкого), и т.д.

Я всё педантично и скрупулезно фиксировал, иногда просил повторить или подождать, печатая на машинке. Часто я задумывался над тем, как может в такой маленькой головке Алины, шестнадцатилетней и весьма недалёкой девушки, храниться столько информации. Но она часто останавливалась, заявляя: "На сегодня хватит", - а продолжала говорить только тогда, когда я приезжал из Мышковичей.

Я начинал подозревать, что кто-то втайне посещал наше убежище в моё отсутствие, передавая Алине новую порцию "откровений", но каждый раз мне казалось, что тут просто никого не могло быть. Я чувствовал интуитивно, что в доме во время моего отсутствия никого не бывает, и не думаю, что ошибался. Телефонный аппарат я отключил от сети и забрал с собой ещё в самом начале.

Я попросил и Витю последить за домом, но он никого ни разу не заметил, разве что сказал, что иногда днём находящиеся в доме отдёргивают шторы и выглядывают из окна, а Шланг выскакивает на веранду и прыгает там.

Однажды, приехав из Мышковичей, я сам застал Шланга на веранде в Иркином халате, и "в шутку" пинками загнал его обратно в дом. От заточения в четырёх стенах и вероятно от слишком интенсивной половой деятельности (он просто не вылезал из постели) у него вокруг глаз образовались чёрные круги, а тело его за неделю сделалось истощённым.

Даже еду - а ели они, в основном, всухомятку - Алина приносила ему в постель, где они круглые сутки с Иркой лежали обнажёнными.

Я в с ними в доме не ночевал, приезжая и уезжая каждый раз. Главным образом, потому, что боялся оставить свою квартиру в Бобруйске без присмотра. Но как-то раз мне пришлось там заночевать. Я опоздал на последний автобус, и мне ничего не оставалось, как составить компанию троице беглецов.

Надо заметить, что не только моя квартира удерживала меня в Бобруйске, подальше от них. У меня было полуосознанное предубеждение к ночёвкам со Шлангом и девочками. Мне трудно было теперь объяснить самому себе, почему я так не хотел и не мог там оставаться, что по этому поводу думал, но сейчас, вынужденный заночевать, я предположил, что мог интуитивно опасаться приставаний Ирки, или пробуждения во мне влечения к ней, что спровоцировало бы реакцию Шланга и привело бы к драматической катастрофе. Или, зная себя, я предполагал, что способен вступить в связь даже с этой удивительно информированной малолетней шлюшкой, несмотря на её сломанный нос, от чего веяло чем-то опасным и непредсказуемым. Если кота следует держать подальше от жирной сметаны, мою похотливую натуру следует держать подальше от молоденьких девушек.

А ведь я отчётливо осознавал все нюансы последствий! Я знал, что Алина уже давно не живёт дома. Она появляется в родительском доме периодически, и тут же исчезает, к чему родители как бы приучены. Не обладая ни внешними данными, ни особой чистоплотностью, ни воспитанием или умом, она определённо не имеет доступа к приличным квартирам, и вынуждена скитаться по разным помойкам, где её точно лупят, как Сидорову козу, и сексуально эксплуатируют. Теперь, благодаря моим стараниям, она воистину жила, как на курорте, и была обязана мне кровом, едой и компанией. Снабжая меня информацией, она отрабатывала всё это, в чём и состояла наша игра, и с "чистой совестью" пользовалась этими благами. Если бы я стал её трахать, получалось бы, что она отрабатывает дом, пищу и покой, подставляя своё влагалище, и тогда игра в выдачу мне ёмкими порциями сведений стала бы необязательной. Ещё хуже, что тогда мне было бы в тысячу раз трудней удерживать её подальше от моей бобруйской квартиры.

Таким образом, я полностью отдавал себе отчёт о всех непоправимых последствиях в случае моей связи с Алёной. Именно поэтому я взвешивал все " pro" и "contra" вероятностной попытки попроситься ночевать к Вите, и всё-таки к нему не пошёл. Я клял себя за то, что опоздал на автобус, и приготовления к ночёвке со Шлангом и девочками совершал как приготовления к собственной казни.

Ночью мне было не по себе. Старый польский дом, анфилада комнат, тёмных и больших, где враждебно и тяжело в темноте притаились предметы, пустынность и запущенность вокруг дома, гулкие шорохи -всё это волновало меня, не давало мне успокоиться.

Я подошёл к двери, пододвинул к ней стоящее рядом кресло, а потом снова улёгся на диван. Так мне стало спокойнее. Но теперь, успокоившись, я смог лучше разделять слышимые мной шорохи и шумы. Мне показалось, что я улавливаю слухом шелест босых ног по паркетному полу. Моя комната была последней, а в соседней спала Алёнка. Дальше шла ещё одна комната, а Шланг с Иркой помещались в небольшой комнатке слева, рядом с террасой. Шаги раздавались явно из комнаты Алины, и я, осмелев (дверь подпирало кресло!) подошёл - и заглянул в замочную скважину.

Сначала я ничего не рассмотрел, но потом, когда перевёл взор, я увидел Алёну в тонкой белой рубашке, сквозь которую проступали контуры её тела, стоящую перед окном с зажжённой свечой, и мне показалось, что её рука со свечой описывает непонятные знаки.

Я тут же выскочил из своей засады, отобрал у неё свечу, и толкнул её на кровать. Я принялся рыться в её сумочке в поисках спичек, но не нашёл их. Тогда я направился к окну, надеясь обнаружить их там, а в это время Алина принялась огрызаться, делая грубые выпады, и стала мне чуть ли не угрожать. Я со сжатыми кулаками подступил к ней, и спросил с угрозой в голосе, кто там, на улице, кому она делала знаки.

Тут Алина расплакалась, и стала кричать, что ей надоело всё; сидишь тут, в четырёх стенах - хуже, чем в тюрьме; затем последовали отборные маты, "трехэтажные", и в итоге она сказала, что сейчас баловалась: "Нельзя уже побаловаться, что ли? Свечи ему этой педерастичной жалко, видите ли. Можешь её в задницу засунуть. Я знаю, чего тебе жалко. Шеф нашёлся, деятель большой. На хую я тебя видала с твоими свечами. Мурочку на натягивай, а то я тебе натяну сейчас нос на жопу..."

Я ответил, что я её не держу, может убираться ко всем чертям, завтра же. Утром я ей дам деньги на дорогу, и может катиться на все четыре стороны.

"А ты не боишься, что я пойду к твоим друзьям, про которых я тебе рассказываю, и всё им доложу, а? Ты думаешь, ты очень умный, ты тут всё записываешь... печатаешь вот... А ты не подумал, что кое-кто, да, кое-кто может заинтересоваться, зачем ты всё это печатаешь? А, может, я тебе всё это врала, может, я тебе всё это специально говорила?"

Я сделал шаг по направлению к следующей комнате, где из печатной машинки должен был торчать неоконченный лист с очередным "протоколом "допроса", и с ним ещё два (я печатал под копирку), но она заметила это моё движение, и сказала с вызовом: "А я уже всё спрятала, ты там ничего не найдёшь", - и я, как стоял, не оборачиваясь, неожиданно для себя самого, нанёс ей достаточно сильный удар в солнечное сплетение.

Она осеклась, согнулась, и застыла так, в такой позе, рядом с постелью.

"...Что с ней? - пронеслись в моей голове, в то время как тело Алины сползло с кровати. Но она тут же подняла голову, и я увидел в лунном свете её только что вынырнувшие из шока и боли глаза.

Я ждал, пока она отойдёт, посадил её на кровать, начал успокаивать, так как хотел посмотреть, всё ли с ней в порядке, и каковы будут её дальнейшие действия (чтобы знать, что предпринять). Но она теперь уже говорила совсем по-другому, как будто то, что я её побил, сделало меня для неё ближе и роднее, и она даже как будто чувствовала свою вину.

Я прошёл в соседнюю комнату, и увидел, что листы с отпечатанным на месте. Тогда меня стали мучить угрызения совести. Я подумал ещё и о том, что в первый раз поднял руку на человека, а этим человеком оказалась женщина, и даже не взрослая женщина, а малолетка, почти ребёнок.

Я пошёл в свою комнату и лёг спать, снова пододвинув к двери кресло.
Разбудил меня стук в дверь. Это была Алина. Я впустил её, предварительно спросив у неё: "Что надо?"

Она сказала, что боится, что там кто-то ходил. Я лениво ответил сонным голосом, что там, наверное, ходит Шланг.

После случившегося меня охватило чувство превосходства по отношению к ней, хотя, одновременно, меня всё ещё мучили угрызения совести, и укреплялось во мне что-то вроде отеческого к ней опекунства. Теперь я уже нисколько не сторонился её, не опасался того, что этот хамоватый "полуребёнок" сможет меня соблазнить. Во мне притупилось чувство опасности. Я расслабился, и не был начеку.

Мы сидели с ней на моей кровати, и разговаривали.

Потом она заснула, и голова её лежала на моём животе. Во сне она приподняла колено, и край её рубашки съехал по ноге. Я увидел её обнажённую ногу, шею и грудь под такой тонкой, почти не отделявшей её ничего от моего взора, материей.

Мне захотелось дотронуться до её кожи, погладить её... Ведь её грудь, её ноги находились в такой близости от меня, от моего лица, от моих пальцев. Меня подмывало узнать: какие они; какое её тело; может быть, это всё ненастоящее, может быть, это мираж, мне всё это снится...

Я протянул руку, и осторожно дотронулся кончиками пальцев до открытой живой плоти её ноги рядом с полоской тоненькой материи края рубашки. Мои пальцы ощущали и этот край материи, и её тело. Я двинул свою руку сначала вниз, а затем вверх, ощутив под ней немного колючие вьющиеся волосики, и тогда пальцами раздвинул складки кожи, углубляясь во впадину-"нишу" между ними, пока мои пальцы не пошли вглубь, более свободно двигаясь в как бы влажной и спокойной пустоте.

Там было скользко и тепло.

Вторая моя рука легла на её левую грудь, и я услышал, как часто бьётся её сердце. Следующим движением я освободил от неё своё тело - и началось...

Если бы она была девственница, это, несомненно, удержало бы меня, но, увы...

Мы с Алёной провалялись до полудня, а потом Шланг, бродивший по дому от того, что его не покормили, забрёл в нашу комнату, а за ним - Ирка. Они разом остановились в дверях и улыбались. В тот же день я уехал в Мышковичи, забрав и последний лист, и печатную машинку.

А на второй день моего пребывания в Мышковичах, вечером, ко мне подошёл один парень из местных, и сказал, что меня внизу ждут. Я спустился по лестнице - и обомлел. У входа в ресторан стояли трое: Шланг, Алина и Ирка. Все трое улыбались. На Шланге был Иркин халат с цветочками, а сам он держал руки в карманах, как делают иногда врачи-мужчины, облачённые в докторские халаты, а из-под халата виднелись его голые волосатые ноги.

Рядом с ним стояла Ирка в голубеньком детском платьице, чуть прикрывавшем её белые трусики, и с голубенькой шапочкой на голове, а платьице треснуло на ней сбоку, и было схвачено какой-то - по-моему, ржавой и кривой - булавкой.

Одна Алина была одета более не менее: в длинную юбку до пола, но вместо кофты на ней было что-то вроде пеньюара.

Она также улыбалась кривой усмешкой, обнажающей выбитый зуб и подчёркивающей чучелообразность её рожи.

Если бы я случайно встретил их где-то в другом месте, то я бы сказал, что все трое сбежали из приёмного покоя сумасшедшего дома. Но, увидев меня, эта трёхголовая процессия заявила, что они хотят кушать, что они смертельно устали, и что обо всём они потом подробно расскажут.

Будь кто-нибудь другой на моём месте, у него сразу же опустились бы руки, но я умудрился за время пятнадцатиминутного перерыва в ресторане (после которого должен был снова идти играть) спрятать их в Мышковичах, а ночью привёз из дому одежду для них: мои белые штруксы Алёне, а джинсы Ире. Что будет дальше, я не знал, а из Мышковичей мы все в понедельник утром отправились в Бобруйск.

По приезде в город они наперебой стали рассказывать мне, что ночью нагрянула милиция. Там были две милицейские машины, из которых повыскакивали милиционеры с собаками. Всё это Ирка, Алина и Шланг, якобы, видели через окно, и бросились наутёк, еле успев прихватить то, что попалось под руку. Они утверждали, что выскочили через окно, только в это как-то не очень верится.

В итоге, по их словам, они оказались в лесу. Убегая, они в спешке не взяли своей одежды, а схватили всё, что сумели сгрести, а потом напялили это в лесу. По лесной дороге, якобы, ехала какая-то колымага (!), которую им удалось остановить (!) - и добраться на ней (каким образом?) до Михалёво, где они отсиживались в каком-то убежище целый день, а вечером пешком пришли в Мышковичи.

Печатную машинку я уже оттуда увёз, когда съездил домой за одеждой для беглецов. Стопка машинописных листков, где были зафиксированы под диктовку Алины имена и фамилии (кое-где и адреса) сотрудников МВД и КГБ, и членов преступного мира, уже была надёжно припрятана вне дома. Позже эти списки помогли мне при дополнении и расширении моей картотеки.

Если бы я мог куда-нибудь сплавить, или припрятать, как и эти листки, и всю висящую на моей шее троицу, я был бы самым счастливым человеком на свете. В городе я хотел избавиться от них, или оставить у себя одну Алёнку, но мне пришлось их всех вести к себе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Май – июнь 1983 (продолжение)

В то время, когда они находились у меня, я написал письмо Алле (Алле Басалыге из Солигорска), которое привожу ниже. Именно тогда я получил от неё самой письмо, которое, решил я, не провокация и не фальшивка; и тут же сел печатать ей ответ.

Это письмо в моё отсутствие обнаружила Алина Трусева, и порвала его, и отдельных кусочков - обрывков - недостаёт. Поэтому текст письма ниже даётся с теми пропусками, которые вследствие этого образовались, но там, где можно явно догадаться о слове или фразе по смыслу, я привожу их, хотя их и недостаёт. Само это письмо: наиболее точный документ-отчёт о данных событиях, потому что писалось оно по свежим следам:

/часть письма к Алле Басалыге/

Как только ты уехала, и, вслед за тобой, Софа, Лариска и Алефтина ушли из моей жизни, я снова сблизился с Арановой. Она пришла ко мне после долгого перерыва тут же следом за всеми этими драмами-событиями, смешанными с фатальностью твоего отъезда: тогда, когда я больше всего нуждался в ком-то; после того, как ты предала меня, и я должен был почувствовать привязанность ко мне хоть кого-то.

И понял, что она испытывает тот же порыв, что и я, а я в тот период сделался лучше; я много пережил, и был наполнен нравственной чистотой.

Мы оба долго сидели, и, хоть между нами ничего в тот вечер не было, этот её визит многое определил потом.

По поводу тетрадей, которые я давал на хранение Веронике. Я не уверен, что ты с ней знакома, потому что они с Машей подруги твоих подруг. Но если ты вдруг её знаешь, и к тебе могло просочиться что-то из содержания.... Туда я вносил записи о событиях с запутанной хронологией, копируя два разных черновика, а из-за этой чересполосицы, возможно, создавалось превратное впечатление, будто бы я одновременно несколько раз встречал и Лариску. На самом деле, к тому времени она уже уехала во Францию, и не вернулась.

Тогда же я на короткое время сошёлся с Ингой, той самой, которая раньше как-то "ходила" с Борманом (с Борей Каганом: саксофонистом, клавишником, ювелиром и "ростовщиком"): она за мной бегала, и признавалась в том, как она меня любит.

В один из вечеров, когда два каких-то подонка мне звонили "из гостиницы", надсмехаясь и занимая телефон, ко мне домой должна была придти Инга, но её остановили у подъезда, втолкнули в машину, и завезли в гостиницу, где над ней всячески издевались. После этого она, испытав потрясение, от которого не могла оправиться, надолго прервала всякие отношения со мной, хоть я в случившемся не виноват.

В каком-то смысле, с ней сделали то же, что сделали с тобой, когда ты должна была придти ко мне, а, как потом ты сама и призналась, в это время попала к "интересным людям". Кто они, эти "интересные люди", кому удалось вас с Иркой туда заманить? Почему именно туда? А ведь в то время, когда ты была там, кое-какие из этих "интересных людей" шантажировали меня, провели этот трюк с гостиницей, намекали на тебя, на то, что ты находишься в каком-то борделе (в гостинице?), измывались надо мной.

Итак, обстоятельства оставили мне только одну возможность: продолжать или не продолжать своих отношений с Арановой, но и тут драматическая развязка была предрешена на сей раз в силу как действий моих врагов, так и её статуса, помноженного на её теперешнюю работу в милиции. Это в ИВЦ (да и то с оглядкой), она ради меня могла посылать приставальщиков, и даже кое-кого из шефов, на три буквы, а менты - это не КГБ; это публика хамоватая, и отказов совершенно не терпит.

Аранова снова зажила у меня. Причём, теперь наши отношения почти сразу же стабилизировались и упорядочились. Она уже не боялась показываться со мной на улицах; она наоборот вынуждала меня провожать её по утрам до работы. Но за последнее время она сильно сдала. Фигура, осанка, манера держаться - всё это в ней сохранялось, но в её лице всё явственней стали проступать следы болезненной усталости; она, в принципе, подурнела, хотя и сохраняла ещё черты необыкновенной красоты.

В то же время мы всё яснее сознавали, что публичная женщина и эгоист не могут ужиться под одной крышей. Ведь я всё время был эгоистом по отношению к ней; для того, чтобы удержать и удерживать столько времени такую женщину, нужно было оставаться по отношению к ней эгоистом. У неё до сих пор есть ключ от моей квартиры; она проводила целые дни у меня, а по телефону говорила, имея в виду меня и мою квартиру, что она дома или приедет д о м о й (то есть ко мне) в такое-то время; и это мне казалось каким-то чудом; но одновременно меня что-то угнетало, и не в последнюю очередь то, что она так и не смогла преодолеть свой собственный кризис, не смогла перестать жить в каком-то глубоком тупике, в той мёртвой петле жизни, в которой ей грозила катастрофа всего её бытия.

  Незадолго до того, как мы с ней стали снова практически жить вместе, она вместе с другой Леной (Канаревич) попала в автомобильную катастрофу, получив серьёзный ушиб шеи и желудка. В самом этом дорожном происшествии что-то не так; впечатление такое, что оно было подстроено, но об этом сейчас писать я не буду.

    Аранова почти неделю не могла ничего есть; каждый приём пищи вызывал у неё сильную боль в горле и в желудке. Если бы Нафа с чьей-то помощью не вылечила её мёдом, трудно сказать, что было бы дальше.

   Я тратил теперь на Аранову колоссальные средства, и даже не свои собственные, а одолженные (не зная, как и чем буду расплачиваться), причём, абсолютно не жалел презренных бумажек; мне было почти совершенно безразлично, куда уплывают деньги.

   Но фактически это говорит лишь о том, что наши отношения надломилась. И я, и она, оказались пресыщены друг другом; мы, равные по силе характера и глубине поглощения наслаждений, исчерпывали друг друга; почти два с половиной года мы вели чудовищное противоборство с окружающим миром и - одновременно (пусть и не так интенсивно) - друг с другом, и это противоборство не могло не сказаться на нашей теперешней связи.

   Государство: это пресс, который сокрушит волю и жизнь любого члена общества. Союз двух таких личностей, как я и Аранова, представляет для него смертельную опасность. И вся его махина, весь его жуткий гигантский пресс отрывали, оттесняли нас друг от друга. И всё-таки за два года они так и не смогли нас окончательно разлучить. Ибо чтобы достичь своей цели, они должны были нас убить, а это стало бы их поражением. Над нами, как и над ними, застыл вечный пад, из которого ни один гроссмейстер не нашёл бы выхода. Для нас эта монументальная борьба, это чудовищное противоборство не могло закончиться ни чьей-либо победой, ни поражением.

   Эта борьба может длиться вечно, а мы, как люди, старающиеся дойти до конца, две гордыни, не находящие себе равных и томящиеся друг без друга, снова и снова бросались в объятья друг к другу.

   Более счастливый "дублёр" Арановой, с заключённым в ней обещанным исполнением самой сокровенной мечты - Лариска - исчезла в круговороте и снобизме парижской жизни. И нерукотворное чудо бытия - его неповторимый, сочный овал: стало исчезать с моего горизонта. Свет меркнул.

   Вот почему в тот период, кажется, случилось то, что заставило меня изменить статус Арановой для себя, что заставило меня взглянуть на неё как-то иначе, из-за чего я как бы потерял нечто вроде "прилипшей" ко мне способности, назвать которую затрудняюсь, но которая позволяла мне мириться со всеми обломами, со всеми разочарованиями, и снова возвращаться к ней. И, хотя мне всё ещё продолжало казаться, что Аранова - самая интересная женщина из окружающих нас, она переставала быть для меня самой интересной на свете.

   Тут вот меня и поймали в очередную ловушку. И у меня появилась совершенно новая "любовница поневоле".

    А началось всё с того, что две девочки, одна из которых твоего возраста (я имею в виду - когда мы с тобой познакомились), звонили мне из одного места несколько ночей подряд, но не говорили, кто они. Они беспокоили меня в ночное время, но я не обращал на это внимания, и не тяготился болтовнёй с ними, несмотря на то, что хотел спать.

   С другой стороны, мне было интересно узнать, кто они такие, и я, кроме того, оценивал их осведомленность и подготовленность к беседам со мной. К тому же я чувствовал, что кто-то использует их в игре против меня, и я вывел для себя необходимость встретиться с ними, попытаться что-либо "вытащить" для себя.

   Такой ход - встреча с ними - был продиктован ещё и моим состоянием, и обстоятельствами.

И они должны были ко мне приехать. А, главным образом, должна

была приехать одна. Но они внезапно узнают ..................о моих отношениях с Арановой, что у меня часто гости............... в лице Арановой - и не приезжают сначала.

Но то, что .................................................

рано или поздно наступить. Но.....................перебраться

в то убежище, где у меня............................один

раз должны были уехать домой................................

Огромного труда, как ты знаешь, составляет добираться в двенадцать ночи из Мышковичей в Бобруйск: ведь никаких почти машин в это время уже нет. Однако, я умудрялся находить транспорт; два раза был в машинах, которые уходили от ГАИ; два раза был в машине, которую преследовала другая; побывал в кювете; в другой раз мы чуть не врезались в дорожный каток, включив свет метров за шесть перед ним; однажды я проделал девятнадцать километров меньше, чем за три часа, а второй раз - двадцать два километра пешком, пройдя их за два с половиной часа; как-то я дошёл до Кировска с одним корешом, а потом - ночью - стоял на дороге, и, не сумев остановить ни одной машины, просидел в подъезде какого-то дома до утра, а потом только отправился домой, всё-таки выиграв часа три-четыре.

В общем, моих приключений хватило бы

на......... ... .. . ........ ....................................

и вот внезапно Аранову приводят ко мне два мента - как будто

с её работы. Впервые за очень долгое время она появилась в

сопровождении посторонних людей: ведь за много разных
случаев она........................

Однажды, когда мы находились....................... е, там была францужен-

ка.............................стала ко мне приставать......

В общем, Аранова после всех тех происшествий старалась
освобождаться от случайной компании, особенно мужской,
за рамками визитов ко мне... и вот, вдруг... Я мог, как...................своим

порывом аудиторию, вызвать в ................ ....кий душевный порыв, заставить их переживать......................заставить...................

Аранову оставить у меня. В.................можно с ней добиться

результата при..................и, чем лучше играешь, тем больше

.................тем легче завладеть ей.

И я..................................................
"заработать" её привязанность, "принести"......................

оказавшись самым...................... самым.................. .........

.................................я на этот раз не хотел..... - - -

надо было................................................................

ведь в этот........................................почему-то, меня: из-за периода согласия со мной, из-за ощущения некой стабильности, в силу привязанности. Мне надо было на это сделать упор.

   Но в это время мне вдруг снова позвонили те самые девочки.

   И я, несмотря на то, что тут же была Лена, сказал им приехать. Это я сделал как будто моим ответом Лене на то, что она приехала ко мне с этими двумя сослуживцами. "Как будто": потому что "ответ" был рассчитан только на милиционеров, не понимавших подобных тонкостей. Не помешали бы и свидетели, на случай "силового" решения спора о том, с кем остаётся Аранова, однако, казалось, что ничьи глаза (не только ментовские) не видят моей двойной игры. Лена вырвала у меня из рук трубку, и бросила в неё: "Он никуда не поедет! – перепутав - как будто это не они ко мне, а я куда-то поеду (когда она нервничала, с ней такое случалось), а, когда девчонки звонили ещё, не давала говорить, и орала - так, чтобы слышали на том конце провода, - чтоб я положил трубку и не разговаривал "с разными"...

   Возможно, она понимала и то, что мне готовится ловушка - но то, что она делала теперь, оказалось недостаточным, чтобы уберечь меня от опасности. Она должна была остаться - но она уехала с т е м и. Когда те двое уводили её буквально силой, она смогла ещё шепнуть мне, что вернётся через пятнадцать минут, но прошло полчаса, потом ещё полчаса, а её так и не было. Пробил уже час ночи, когда опять внезапно позвонили девочки. На этот раз они говорили другим тоном, как будто знали, что у меня никого нет.

Я сказал им приехать, но они нанесли мне визит не в тот же самый день. Появившись, они рассказали, что какой-то мент проводил их почти до самого моего дома, что я и видел с балкона. Правда, я видел одну только Алёну с ментом, тогда как Ира появилась немного позже. И вряд ли ошибусь, утверждая, что её привезли на машине, потому что я слышал, как что-то подъехало (но не такси), слышал стук дверцы, а потом Ира объявилась.

Когда они пришли, я убедился в том, что именно такими их

себе представлял, и с той, с какой я нашёл общий язык по телефону, я сблизился моментально и теперь. Но только после того, как я поселил их на какое-то время в деревне, она осталась у меня. Оказалось, что она является твоим двойником, копией, что ли. Твоя манера говорить, твои движения, твой взгляд, даже твоя походка, даже то, как ты стоишь, чуть сутулясь, твой рост, твои разговоры, твой.........!

   Ей столько же лет, сколько было тебе, когда у нас случились близкие отношения. У неё, так же, как и у тебя, есть брат и сестра; отец с ними не живёт.

   В общем, во всех отношениях она с тобой в некоторой степени идентична, если не считать уродующего её сломанного носа, хотя и фигура "при ней", и без перелома она была бы девочка ничего.

   Короче, "подбирали" её по твоему "образцу", и, возможно, те же самые ребята из города С. (но не из Солигорска), о которых мне как-то рассказал один человек, и даже её сломанный нос учитывался каким-то их психологом-изувером. Только это самое большое отличие.

   И ещё одно: ты почти брюнетка, а она блондинка (хотя, возможно, у тебя волосы должны посветлеть: ведь ты красилась т о г д а).

Она прожила сначала в снятом мной в деревне доме две недели, а потом две недели у меня. В это время она не ходила на работу, а я не поехал в колхоз. Потом мы накупили себе тут продуктов и варили

себе кушать. А к родителям я всё это время, даже по воскресеньям,

не ходил, что, вместе с другим, и привело потом к печальным.......

..................потом, вместе с другой........................

.............обстоятельствами, причем,..........................

валялись в постели часов до трёх дня, и я никому не открывал и

не поднимал телефонной трубки. За это время я написал много тем

со Шлангом (он все это время с Иркой - она "двойник" твоей Ирки -

жил у меня; только его я впускал к себе).....................

............................с Карасём, который, как ты знаешь, приехал из филармонии, мы написали также пару тем. Алина не скрывала

своего отношения ко мне и.................................тому подобное. Никаких проблем с ней в кровати у меня не было: ни сначала, ни потом (возможно, поэтому и выбрали такую, со сломанным носом), но лучше бы они у меня проявились - и тогда не случилось бы того, что случилось.

   Мало того, что все потенциальные затруднения исчезли, как по мановению волшебной палочки: Алина ещё и потчевала меня орешками со сметаной, а я, хоть ей этого не выдавал, уже знал, что это такое. Но откуда-то же она знала, что именно меня и именно этим надо потчевать! Никаких "затруднений" никогда не случалось у меня ни с Лариской, ни с Сосновской, ни с Алефтиной. Даже когда Лариска наезжала ко мне в Бобруйск, она часто приносила свою еду. В Осиповичах, в Ленинграде, в Минске и Вильнюсе, понятное дело, бобруйской еды и моего домашнего холодильника не было. С Сосновской мы в основном питались в кафе и столовых, а с Алей мы вместе ели то, что она приготовит. Короче говоря, все те кратковременные, но роковые на каждый данный момент "затруднения" с тобой (и с Арановой) - должны быть связаны с пищей, и я не сомневаюсь, что, если у меня снова появилась бы Лена, тот ингредиент, который их вызывает, сделал бы всё возможное, чтобы вновь проникать ко мне в желудок.

   Однажды, когда мы с Алёной закрылись в спальне, она продемонстрировала мне два крошечных квадратных пакетика, которыми потрясла перед своим личиком, и я понял, что это презервативы. Я спросил у неё..............................................взялись. Может быть, ей вручил этот реквизит под расписку Моисей Израилевич из КГБ? Она ответила, что никакой Моисей Израилевич в бобруйском КГБ не работает, а я ..........................................
..........................................................................................не тот. На повторный вопрос, откуда они у неё, она сказала "купила в аптеке", а я начал было смеяться - кто их ей продаст, и осёкся: потому что в свои шестнадцать лет она вымахала такой дылдой, и сломанный нос делал её старше, чем она есть.

   Сначала я категорически заявил, что не буду ими пользоваться, что я принципиально против презервативов, а потом меня одолело любопытство, и в конце концов я разорвал первый пакет.

   Ночью я проснулся в холодном поту, разбудил Алёну, и потребовал показать мне второй пакетик. Она стала кричать, утверждая, что "не знает", где он, и не показала мне его. А я пошёл в туалет, постелил бумагу на пол, вывалил на неё содержимое мусорной урны. Потом деревянной "зажималкой"-"пинцетом" для небольших фотографий разгрёб эту кучу: и нашёл-таки остатки первого пакетика. На нём что-то было написано, просто я не смог разобрать, и вовсе не потому, что надпись была оборвана. Нет! Я не смог прочитать её, потому что на пакетике что-то было написано на израильском языке, "ивритскими" буквами! И мне стало совершенно ясно, что в советских аптеках такого добра ни с фонариком, ни с прожектором не сыщешь даже под прилавком. Это меня убило.

   ..................................................................................
....................................................................................

.....................................................................................
.....................................................................................

Но я совершал один просчёт за другим.

Во-первых, Шланг с Иркой громко разговаривали, а также я сам включал музыку, забывая о том, что соседи внимательно следят за развитием событий у меня дома. Всё это время, что Алина у меня жила, она не ходила на работу, так, что с её предприятия

сообщили её родителям, а потом в милицию...................

она захотела и во............ —.......___.................

иногда ко мне приходил, а иногда выходил от меня, как я уже говорил, Шланг, иногда.............,..... ____......а также сама Алина

иногда выходила от меня к врачу, а соседи всё это видели, внимательно наблюдали.

Однажды, часа в два ночи, ко мне заявились Шланг с Иркой, "подругой" Алины, которая старше её года на три-четыре. Я не мог сразу их "вытурить", а потом это оказалось невозможным. Как ни тихо мы сидели, всё же, разговоры и споры среди ночи, хождение было снова отмечено соседями, а назавтра, как я понял, Шланг собирается "качаться" у меня с Иркой.

Я попробовал было намекнуть им, что у меня нельзя оставаться, но это не получилось. Тогда я решил сказать им открыто, чтобы они

уходили, но так выходило, что тогда бы ушла или могла бы уйти и Алина, а я не мог в этот момент её от себя отпустить. Поэтому я решил задумать хитрый трюк: отвезти их в Мышковичи и избавился от них. Потом мы не попали на автобус, и не смогли оттуда уехать. Куда было деться? Я решил подобрать ключ к двери гостиницы - и нелегально провести их в номер. Но там, в ресторане, все выслуживаются перед начальством, и официантки донесли на нас. В номер, куда я провёл Шланга, Ирку и Алёну, заявились дружинники, и, короче, были неприятности.

Но я уже доказал себе и другим, уже не раз, что, когда жизнь меня ставит перед необходимостью найти выход, я способен выкрутиться почти из любой ситуации. Несмотря на позднее время и на то, что это не в городе, я нашёл ночлег, где мы все ночевали. Правда, там была масса неудобств; мы спали, не раздеваясь, но, в общем, главное, что я нашёл крышу над головой.

После этого произошли новые неожиданности. Дело в том, что

жхнйжщжж девочкам нужно было достать справки на то время, в течение которого их не было на работе. Я обещал им достать /или..........., но не выполнил обещание/....................................
но они решили, что знакомые их милиционеры скорее достанут им по справке, и обратились к ним. Первую ночь они ездили до трёх часов ночи /в это время мы со Шлангом не спали и ждали их/. Около трёх мы со Шлангом услышали, как к моему дому, под окна, подъехала машина. Затем раздались какие-то голоса. Мы расслышали одну фразу, типа "ах ты, мент ёбаный, сука, пусти, убери руки, на... хую я тебя видала..."

   Я выглянул в окно, и увидел милицейский "газик", и понял, что в нём сидят Алина и Ира.

   Шланг рвался выйти, но я его не пустил, а потом прикинул, выработал план, и мы сумели вырвать девочек из этой машины.

   На следующую ночь, в .................

их не было до трёх часов ночи....................раздался

звонок: звонила Ирка и сказала, что находится на станции "Березина", а потом раздались короткие гудки. Потом звонила Алина....................

Я понял, что что-то случилось, что она уже не с Иркой. Тогда я сказал ей немедленно приезжать - и всё.

Я ждал минут двадцать, и вскоре на противоположной стороне улицы остановился милицейский "газик" (Шланг как-то утверждал, что такую машину называют "уазик").

Из него вышла Алина с сигаретой, и быстро, порывистым шагом, направилась ко мне. В тот же момент я выскочил из своей двери во

двор: я понял, что в проходе во двор Аллу будут ждать. И не ошибся. Но всё произошло быстрей, чем я думал. Милиционер из "газика" пошёл за ней, и тот человек, что ждал Алёну в проходе во двор, и выступил ей навстречу, тут же исчез, и Алина, воспользовавшись этим, прошла в подъезд.

   Она была пьяна; кофта её была вся испачкана в песок, а на руках виднелись следы мазута: её руки были захватаны грязными мужскими пальцами. Я всё понял. Понял и то, ч е г о стоило ей, что она приехала, и что она п р и е х а л а вообще, и что она приехала без Иры. Я сказал ей, что она даже не представляет, как много она сделала тем, что приехала вообще и что приехала одна, без Иры. Я сказал ей, что она пока, наверное, не может оценить, что она сделала и поступила ли она правильно, но что в действительности она поступила очень правильно.

   Она держалась за поясницу, и пожаловалась, что её били, в живот и по почкам. Она сказала, что она "ни с кем ничего", что она мне "не изменяла", но я слышал исходящий от неё запах мужского пота, и мне совсем не хотелось шутить и смеяться. С одной стороны, я очень сомневался в том, что менты бы её заразили, а с другой, вспоминая об израильском презервативе, испытывал что-то вроде злорадства. Если с помощью этого презерватива её и меня заразили, лечиться сейчас придётся всем тем ментам, которые с ней находились в машине, а это значит, что я отмщён. А на душе у меня, понятное дело, было муторно, и в мозгах - как в помойной яме.

   На мои расспросы, откуда она приехала, она сказала, что со станции "Бобруйск".

[.........................................................................................]

(Дальше письмо это особой ценности не представляет.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Июнь – август 1983 (продолжение)

Алла, Шланг, Ира жили у меня более двух недель. Все мои попытки вытурить Шланга с Ирой ни к чему не привели. В отношении же Аллы меня потрясали накатывающие время от времени приступы раскаянья и отчаянья от совершённого мной. У меня дома со мной спала шестнадцатилетняя девчонка; кроме того, в моей квартире находились вместе с тем ещё два чужих человека, причём, я был более чем уверен, что они мои противники. Это были глаза и уши, и датчики. Я подумывал о том, что, может быть, выйти, выманив их, а потом не пустить, сделать так, чтобы они отлучились - и не открывать им больше.

Но я не мог пойти на попятную в своих отношениях с Аллой: такова уж моя натура. И мои враги это знали и знают!

И я знаю, что это наивно, старомодно, и даже, возможно, смешно, только при всём своём цинизме и аморализме я пытаюсь склонить слуг дьявола на свою сторону. Для меня уголовник, стукач, рядовой мент, проститутка, сутенёр: все они люди, а не клеймёный презрением скот. Скоты - это как правило те, кто пользуется почётом и уважением, "положительный пример" которых у всех на устах.

Уважаемые художники, литераторы, композиторы, академики, партийцы, профессора, преподаватели высших учебных заведений, научные работники, чиновники: вот те, кого скорей следует опасаться. Если не все, то почти все преуспевающие люди гораздо чаще бесчестны, вероломны, коварны, жестоки, и готовы на всё.

Никогда не забуду, как на республиканской конференции ведущая преподавательница центральной музыкальной школы из областного центра пыталась стащить у меня дорогую импортную ручку, и, схваченная за руку, ещё и меня пыталась обвинить. Или взять Моню: вполне респектабельный член общества пошёл сдавать мои бутылки, а мелочь забрал себе; влез в мой шкаф... А Леночка Аранова, Нафа, и Канаревич за два с половиной года не только ничего от меня не вынесли, но никогда ни к чему и "не прикоснулись" даже.

Уж на что Алина Трусева падшая с детства, погрязшая на самом дне: и всё-таки ничего у меня не стащила. А Женечка Каплан, уважаемая преподавательница музыкальной студии, студентка музучилища, которой я помогал с задачками по гармонии (иногда бескорыстно) - хотела унести два моих учебника гармонии!

Поэтому - даже если я знал, что такой-то человек стукач (контрактник, негласный доносчик, или обстоятельствами загнанный в шкуру стукачишки "красавЕц", себе самому не признающийся в этом), и его ко мне "приставили", - я не относился к нему с безоговорочной предвзятостью и презрением, и пытался вызвать в нём раскаянье, бунт, симпатию к себе и своему делу. Конечно, таких, как Женя Одиноков, Олег Родов, или Саша Шейн на свою сторону не перетянешь, потому что они выродки от рождения. Зато Шланг, Аранова, Махтюк, и другие: за них я вёл неустанную борьбу, и часто выигрывал. Разумеется, Аранову пытались повернуть против меня, сделав её своим оружием, но из этого ничего не вышло. И Шланг был на моей стороне, и только жёстким силовым давлением его могут заставить причинить мне тот или иной ущерб. Моня - и тот был до поры до времени не до конца потерян, и кто-то другой на его месте причинил бы мне намного больше вреда.

Поэтому даже за Алину Трусеву я готов был драться до конца, чего бы мне это ни стоило. Из всех моих знакомых, только Карась оставался таким же идеалистом, но, в отличие от меня, не был социально и политически подкован.

Я знал, что Алина будет хитрить, изворачиваться, врать мне, и пытаться выполнить то, чему её научили в отношении меня в КГБ и в милиции. Но у меня не оставалось никакого сомнения в том, что я уже посеял в её душе кардинальные сомнения, и сделал из неё врага государства. И отныне она будет хитрить, изворачиваться, и лгать не только мне, но и моим врагам. Более того, ведя борьбу за неё, я надеялся на симпатии тех в милиции и в КГБ, что были в корне не согласны со своими коллегами, и фактически стали моими союзниками. Против меня отрабатывались и совершенствовались те инструменты, которые станут использовать все правительства через двадцать или тридцать лет, когда они повсеместно откажутся от тюрем и лагерей как массовых средств подавления. Именно тогда против всех народов будут применять эти средства, окончательно низведя роль человеческого существа до всецело безвольного, безмозглого и бесправного винтика огромного механизма. И все жестокости, все кровавые зверства тюремщиков и лагерных псов тиранических режимов прошлого покажутся на этом фоне более человечными.

И я знал, что в ЦРУ, в Ми-2 и в КГБ есть немало людей, какие считают, что это уж слишком, и что государства превратились в бандитские лавочки, потеряв какую-либо респектабельность и патриотический шарм.

Все мы оказались в одной упряжке, в одной глубокой жопе, и впереди у себя я не видел теперь никаких перспектив, никаких надежд на будущее, никаких ожиданий.

Поэтому в тот момент наша маленькая человеческая ячейка стала для меня формой и образом жизни, последним убежищем от невыносимого морального прессинга.

Алина с Ирой сами покупали или откуда-то приносили продукты, а спиртного не просили. Сварив обед, девочки кормили нас со Шлангом сытно, потом мы могли болтать или шли слушать музыку, а к двум часам обе девочки исчезали. Когда они уходили, мы оставались вдвоём со Шлангом, пытаясь с ним что-то сочинять, но нам это не удавалось - потому что и его что-то мучило, и я был измучен этой ситуацией. Но стихи я писал - и много. Ключи от моей квартиры Алина не брала, штруксы мои и джинсы Ира и Алина не снимали, хотя я и сказал им, чтобы они дома одели свои, а мне принесли мои вещи. Они под разными предлогами всё оттягивали возврат, и продолжали носить обе пары.

Проходя по лестнице, я встречал осуждающие или любопытные взгляда соседей, от глаз которых не могло укрыться то, что происходит у меня дома. Я должен был ожидать, что каждую минуту на меня могли донести. А Шланг, вопреки моим просьбам, не унимался, и болтал без умолку своим громовым, сотрясающим воздух баском, который, казалось, проходит сквозь любые стены.

Когда прибывали девочки, становилось ещё шумнее, и это меня убивало. Они убирали в квартире: подметали, застилали постель, но психологически оставалось постоянно ощущение беспорядка и неустроенности. И это при таком положении, что и обе девочки, и -бывало - Шланг иногда целыми днями отсутствовали, появляясь лишь к ночи (Шланг, правда, чаще днями сидел у меня).

Когда они приходили, то вытаскивали всё из холодильника - и начинался ужин.

После этого мы все вместе либо валялись на тахте, разговаривая, либо Алина вместе со мной находилась в спальне, где она лежала на соседней кровати, а я когда читал, когда слушал музыку. Кажется, видак с телевизором мы почти не смотрели.

Потом в зале выключался свет, и мы с Алиной также забирались под одеяло. Таких "осечек", которые со мной иногда случалась, когда я был с Арановой и с Аллой, с Алиной у меня не повторялось.

Я обнаружил у неё во влагалище какие-то шрамы, возможно, она была травмирована, или делала аборт. Я заметил, что в постели она не эмоциональна, но любит заниматься сексом; скорей всего, сам факт этого ей нравился больше, чём процесс.

Она включала магнитофон, те записи, которые сама приносила и больше всего любила - и мы погружались во взаимные объятья. Неудобство доставляло лишь то, что я делал магнитофон тише, а она увеличивала громкость. Посреди ночи, когда я просыпался, ощущая рядом с собой тёплое тело Алины, у меня появлялось желание слиться с этим телом опять, и Алина позволяла мне.

Утром, как только я пробуждался, акт повторялся снова, при свете дня, причём, именно в эти часы Алина становилась более эмоциональной. Мы с ней валялись в постели до одиннадцати - двенадцати, и несколько раз провалялись до трёх, повторяя наши упражнения. Однажды она мне сказала, что наша с ней любовь напоминает ей книгу или кинофильм, где два шпиона враждующих государств - он и она - любят друг друга на явочной квартире. Более красноречивого признания от неё вряд ли можно было добиться.

Мы и были двумя шпионами, разве что шпионами-любителями, и моя квартира была-таки явкой. И за нами стояли разные партии внутри одних и тех же структур, разыгрывавших наши судьбы как за столиком в казино.

Меня прошибал холодный пот, и на душе становилось совсем скверно, когда я начинал думать о том, что израильский презерватив сделал своё чёрное дело, и через две-три, от силы три с половиной недели, детонатор этой бомбы сработает. Тогда придётся идти сдаваться в кожно-венерологический диспансер, и сдавать не презерватив, но Алину, чего я никак не мог допустить.

Эта жизнь под мечом неминуемого напоминала кошмар, и ещё мне не давало покоя то, как дёшево я попался.

Трижды я пытался выяснить у Трусевой, откуда у неё взялись израильские презервативы, но она молчала, как партизан на допросе. Очевидно, её презервативный снабженец был посерьёзней, чем ментовка и КГБ. За молчание по поводу "гандонов" я хотел даже Алину выгнать, но потом передумал, а ещё позже передумал передумывать, но момент упустил. Тогда я решил сначала что-то сделать с другой парой.

Чтобы выпроводить Шланга с Ирой, я предложил всем отправиться в Мышковичи. Там - за мой счёт - они вечер провели в ресторане, и потом все уехали, а, попав назад в Бобруйск, опять оказались у меня. Вторая попытка также выпроводить их через Мышковичи, которую я вскоре предпринял, удалась только частично: я смог их выпроводить, но потом пришла Алина, и сказала, что если я не разрешу быть у меня Шлангу с Иркой, она больше не придёт. Я отказал ей, проявив твёрдость, и она всё-таки осталась у меня без своей подруги со Шлангом.

Но Алина в течение двух дней снова принялась мне рассказывать весьма интересные вещи, причём, сведения были практического порядка, и настолько любопытные, что я, "скрепя сердце", согласился на "Шланга с Иркой в придачу".

На работу Ира с Алиной не ходили, и требовали, чтобы я доставал им справки. Под предлогом того же они сами где-то шатались по ночам в конце второй - на третью недели пребывания у меня, а потом их привозили милицейские машины, как я уже писал выше. Связанные с этим обстоятельства мной также там описаны.

Однажды, как я уже описывал, Ира не явилась вообще; Алина же пришла, после того, как под окнами остановилась милицейская машина - и она из неё вышла, но была пьяна и сказала, что её били по почкам. После этого девочки могли вообще не приезжать день или два, а Шланг всё равно жил у меня.

Вскоре явился отец Шланга и его мать, в тот самый момент, когда и моя мама ворвалась ко мне. Родители Шланга стали требовать от меня выдачи его местонахождения, стращали, что заявят в милицию, и так далее. Я сказал, что их сынок жив и здоров, и что ничего с ним не сделается. Я сообщил им, что вчера его видел, и что сегодня он должен ко мне позвонить; тогда, я пообещал, я передам ему, что его родители его разыскивают. Отец Шланга заявил, что меня со Шлангом видели в Мышковичах. Я не отрицал того, что мы были там.

Тогда отец Шланга принялся кричать, и утверждал, что мы со Шлангом были там, в Мышковичах, в каком-то бардаке, и требовал от меня назвать адрес того дома, где мы ночевали.

Я, вопреки всем его стараниям, не проявил желания выдать ему адрес того места, где я, Алла, Ира и Шланг провели ночь. Отец Шланга сказал, что мы были с двумя девушками. Я сказал, что я был с Арановой, а Шланг с другой девушкой. Когда они уходили, я понял, что сумел оставить их с носом. После ухода родителей Шланга мне пришлось выслушать не менее бурную реакцию моей мамы. Родители Шланга приезжали на своём (не милицейском - личном) "Москвиче". Откуда они узнали мой адрес, меня не интересует. Ясно, что для Юркиного папы-мента это не составляет проблемы.

Встретив Шланга, я передал ему, что его разыскивают родители, и велел передать девочкам, чтобы они несколько дней ко мне не приходили. Никто из них в течение ближайших дней пяти не показывался. Потом, когда они все пришли, Ира стала рассказывать о каком-то своём знакомом, сотруднике КГБ Карпинском. Она сказала, что приедут она, Алина и Шланг ко мне в Мышковичи на машине КГБ с кагэбэшниками, и все вместе мы приедем в Бобруйск, после чего обе девочки, Шланг и я пойдём или бункер, или ко мне. Я предупредил их, что ко мне пока нельзя. В тот же день моя мама застала девочек и Шланга у меня, устроила скандал - и никто в Мышковичи не приехал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Июнь – август 1983 (продолжение)

После этого девочки ко мне не приходили какое-то время. А дня через три у меня начался зуд. Чесались верхняя часть стоп и тыльная сторона кистей рук. Там, где был зуд, намечалось покраснение. Я заметил в первый же раз, когда, обосновавшиеся ещё в деревне Ира и Алла стали разгуливать в халатиках, что ноги их покрыты какой-то сыпью, покраснениями и расчёсами.

Я спросил у Иры, что это у них на ногах - и, главное, у обеих. Та ответила, что это аллергия от того, что на Сельмаше, где они работают, какие-то вещества вызывают такую сыпь. Я не знал, верить ли мне Ире, или нет, но принял объяснение как факт.

В течение всего времени, пока Алла с Ирой у меня находились, никакого зуда я не испытывал, и ничего такого со мной не случалось. А ведь они находились у меня более двух недель, не считая того, я что пару раз ночевал с ними в деревне. Объяснения этому странному явлению нет. Зуд начался не раньше, чем через неделю их отсутствия.
Правда, источником этой беды могут являться не только люди и животные, но и вещи, с которыми они соприкасались. Постель я не поменял. Кровать была застелена той же простыней, на которой мы спали с Аллой, и тем же одеялом. И вот - результат.

Невозможно передать, как я переживал то, что произошло. Кроме того, я не знал, что делать. Считавший себя более ни менее грамотным и образованным человеком, я оказался абсолютно невежественен в области паразитологии. Через полторы недели ко мне позвонила Алина, и попросила, чтобы я пришёл на встречу с ней. Она ждала меня на автостанции "Рынок", где базируются пригородные автобусы, отправляющиеся в сторону Мышковичей, Павловичей, на Бортники.

Кроме неё и девушки, незнакомой мне, с ней на автостанции никого не было. Алла попросила у меня пятьдесят копеек, а я сказал ей, чтобы Ира вернула мне джинсы. Она сказала, что живёт в деревне и что скрывается от милиции. Она добавила, что им пора уходить, и что они будут отсиживаться где-нибудь во дворе, пока не подойдёт автобус. Девушка, которая пришла с ней, вызывала разные подозрения. Она казалась какой-то странной; у неё были красные глаза, а волосы стояли торчком. Наверное, и я выглядел так же, когда курил марихуану и нюхал кокаин. Она была намного старше Аллы.

Зуд на тыльной стороне ладоней и на верхней части стоп прекратился так же внезапно, как и возник, и больше не появлялся. Но тревога и дурные предчувствия не оставляли меня.

Ещё дня через три я стал испытывать зуд в области крайней плоти, а на следующий день у меня появились слабые боли и при мочеиспускании. Я решил, что заболел гонореей. Когда же я открыл справочник по медицине, и прочитал там, что инкубационный период при гонорее обычно четыре-пять дней, не больше недели, я опешил и растерялся. С момента использования израильского презерватива прошло примерно две с половиной - три недели. А с момента последнего полового контакта с Алиной: более двенадцати дней. Обратиться к врачу мне не позволяло то, что при подозрениях на венерическое происхождение заболевания это в данной ситуации позволило бы моим главным врагам окончательно расправиться со мной, не говоря уже о том, что, даже если у меня не было э т и х врагов, это бы уничтожило мой социальный статус.

Принять же исходным то, что это венерическое заболевание, мешал тот факт, что ряд симптомов не подходил под такое определение. В то время я ещё не знал, может ли вызвать у мужчины какие-либо симптомы проникновение в его организм трихомонадной палочки.

На пятый или шестой день после начала заболевания мне удалось неофициально договориться в урологии морзоновской больницы о микробиологическом и ещё каком-то анализе мочи и мазка, и я немедленно сдал пробу.

Результаты анализа не выявили никаких известных медицине инфекций: вирусов или паразитов.

Я был окончательно обескуражен и сбит с толку.

Тем временем болезнь прогрессировала. Боли усилились, чему сопутствовало повышение температуры. Я лёг в постель и принялся глотать антибиотики. Начав с олететрина, я перепробовал сульфадимизин, аспирин, нитромидазол, даже цепорин. После того, как прогресса от лечения не наметилось, я приобрёл шприц, и, помня о случившейся у меня менее десяти лет назад пенициллиновой аллергии, всё же провёл сам себе курс терапии.

В это время у меня снова объявилась Алина Трусева. Она пришла с незнакомой мне девушкой по имени Валя, якобы, ненадолго, но в последующие дни стала вместе с Валей оставаться всё дольше, пока они вдвоём не зажили у меня. Если их и подослали теперь, то в любом случае, при угрозе тех осложнений, которые могли последовать, присутствие их у меня теперь было моим козырем. Алина больше не позволяла мне себя трогать, избегая половой связи, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: с ней тоже что-то случилось. Моё чутьё подсказывало мне: она заболела одновременно со мной.

Я вижу только два возможных источника инфекции: 1) она и я - мы одновременно заразились от израильского презерватива; 2) её заразили менты, а я - от неё.

Во втором случае милиционеры, зная, что Алина живёт со мной, специально её заразили, избив её тогда в машине и вынудив вступить в связь с кем-то, кто был болен. Теперь, обнаружив у себя клинические симптомы, она не могла больше "качаться" со мной.

В первом случае - если нас заразили с помощью презерватива, - то в него "упаковали" специально выведенный в лаборатории штамм мутировавших трихомонад с "расширенным" геномом, исключительно плотно "упакованным", и с заведомо "встроенным" в трихомонаду вирусом триппера (гонореи). Поэтому нитромидазол и пенициллин должны были дать быстрый эффект, но улучшений пока не наблюдалось.

Через пять дней пребывания у меня Алины с её новой подругой кисти рук и стопы стали у меня чесаться опять. Я нашёл в своей огромной библиотеке соответствующие книги, и стал их читать.

Алина с Валей находились постоянно у меня и никуда не выходили. Валя спала в одежде. Алину же она прогоняла ко мне, в спальню. Это ночью. А днём они часто вместе спали на тахте. Я их кормил. Приходя, я запирал дверь изнутри, а, уходя, запирал их снаружи. Я теперь частенько поколачивал Алину, которая меня раздражала.

Зато я достиг успехов в борьбе с паразитами. Намазавшись зубной пастой, я разгуливал так несколько дней до обеда, в эти дни предварительно выгоняя Валю с Аллой из дому. Вскоре я перестал испытывать зуд. Чтобы уничтожить на себе паразитов ещё и "гарантированно", с большим "запасом прочности", я приобрёл через посредников серную мазь, и перемежал (день так, день так) методы хозяйственного мыла, керосина, зубной пасты и серной мази, и мне ничего не чесалось.

С Алиной я больше не спал. Её одеяло я хранил в углу, отдельно, а подушка у неё была импровизированной, из старых вещей. Пенициллин у меня закончился, а нового - чтобы провести повторный курс пеницилинотерапии - я больше не мог достать,. Прошлый раз пенициллин я доставал, соблюдая все предосторожности и по всем правилам конспирации.

При отсутствии пенициллина, я глотал таблетки: другие антибиотики.

На протяжении полутора месяцев болезнь прогрессировала - с конца июля до начала сентября.

Теперь я больше не сомневался в том, что меня и Алину заразили презервативом. Люба, кем-то работающая в колонии возле переезда, знает, кто такая Алина Трусева, и рассказала мне, что все три милиционера, которые были с Алиной в машине, "заразились триппером". По её словам, местное светило нашего венерологического диспансера, доктор Коган, кому-то признался, что "такого резистентного триппера в своей жизни ещё не видел". По идее, теперь менты должны были Алину зарезать или придушить, или, по меньшей мере, сдать на принудиловку в "трипперку" (вместе со мной!), но они почему-то ничего с ней не сделали. Почему?

Перелопатив гору медицинской литературы, я только укрепился в своём первоначальном мнении. Лишь трихомонада, со встроенной в неё гонореей, могла давать такое течение болезни, такие симптомы, как у меня. Я стоически переносил всё, не потеряв голову и воспринимая то, что со мной случилось, как справедливое "возмездие небес", а во-вторых, как "боевое ранение", полученное на передовой фронта борьбы с "мировым злом". Мне становилось всё ясней и очевидней, что в ближайшие десятилетия власти разных стран будут бороться с диссидентами в основном с помощью медицины, наездов, избиений, социального и экономического террора. Причём, упор на изощрённые и коварные методы подрыва здоровья инакомыслящих будет с течением времени расширяться. А саму система здравоохранения соединят с карательными органами: с полицией, социальной службой, с секретными службами. Больницы превратятся в настоящие тюрьмы, где бесчеловечность и зверства, наблюдаемые в лагерях строгого режима, будут воспроизводиться уже в условиях лечебных учреждений.

Тем временем исчез дедушка. Это произошло в тот день, когда папа с мамой собрались помыть его, и повели в баню. Там дедушка сделался возбуждённым, стал огрызаться, и папа не удержал его. Дед выскочил из бани - и убежал куда-то, а мама с папой не побежали за ним вдогонку.

Характерная деталь: в день, предшествовавший этому трагическому происшествию, дедушка каким-то образом оказался в гостях у своего давнего приятеля и коллеги, бывшего сапожника по фамилии Каган, тоже старого человека, и там его чем-то угощали.

Дедушки не было в течение пяти дней, и мы думали, что его уже нет в живых. Родители написали заявление в милицию, обзвонили все поликлиники, травматологии, обе центральных больницы, остальные больницы, но дедушки нигде не было.

На шестой день медсестра, знавшая родителей и дедушку, сообщила, что он находится в травматологии в больнице БШК. Всё это было в высшей степени странно и неправдоподобно. Когда мы пришли в больницу, дед ничего не говорил, никого не узнавал и не мог ответить ни на какие вопросы. Надо отметить, что у него была с собой пенсионная книжка. Папа, который остался там после нас, сказал, что дедушку, наверно, "травма оглушила".

Когда я пришёл в больницу в следующий раз, дедушка сказал, что его сбила машина зелёного цвета, когда он переходил улицу, и стал проситься, чтобы его забрали из больницы, а иначе его тут убьют.

Его нога была в гипсе, а лежал он на специальной кровати. Чуть выше кровати шла железная трубка, помогающая ему приподниматься над подушкой. Рентгенографию ему сделали 11/VII 1983 года, что можно считать датой его поступления в больницу. В справке, выданной в больнице впоследствии было написано:

СПРАВКА

Гр. Эпштейн И. М.

находился на лечении в больнице производствен-

ного объединения "Бобруйскшина" в травмат. отдел.

с 11/VII 83 по 19/VII 83 история болезни № 1129

Диагноз чрезвертельный перелом пр. бедра без смеще-

ния.

Рекомендовано: наблюдение и лечение у хирурга

по месту жительства.

2."Сапожёк" на 6 недель, затем контр. П-ма и

снять гипс в п-ке.

Ни результатов анализов, ни дополнительных записей в справке нет.

С первых же дней пребывания дедушки в больнице зав. отделением стал требовать от родителей, чтобы они забрали его домой. Те наотрез отказались. В это время мне стали звонить незнакомые люди и спрашивать, у меня ли Валя. На следующий день явился незнакомый парень, спрашивавший Валю. Я решил положить этому конец. Не открыв Вале и Алле, я сказал им по телефону, что "перевожу" их в другое место. Я договорился с одним знакомым, у которого свой дом, чтобы он поместил их у себя в дворовой времянке на некоторое время. На следующий день ко мне явилась милиция, но как бы приватно, то есть, неофициально. Парень в милицейской форме представился другом Вали, и спросил, где она. Я ответил, что не знаю никакой Вали, и что у меня такой Вали никогда не было.

О Вале мне удалось выяснить следующее. Её родители проживают в Могилёве. Они разведены. Кто-то из её родителей - то ли мать, то ли отец - крупная фигура в партийных органах области. Валя в Бобруйске живёт у своей бабушки, недалеко, от меня, по Гоголя, в том же доме, где Мороз - оператор "Карасей.

Фамилию её я узнал, записал на листок, но потом листок этот потерял, а фамилию забыл.

Деда эти негодяи из больницы сами выписали, без согласия родных, и привезли на "Скорой помощи" к моим родителям. Когда носилки с дедом подняли на седьмой этаж, мама сказала, чтобы его везли ко мне. Так дедушка оказался у меня. В первый же день, когда я присмотрелся к нему, я увидел, что в волосах у него на голове что-то ползает. Я сказал об этом маме. Но она ответила, что это ерунда и что мне показалось. Через несколько дней у деда можно было отчётливо различить насекомых в голове. Это были вши. Несомненно, он принёс их из больницы. Может быть, где-то в Средней Азии вши ещё есть, но в Белоруссии их нет уже много лет, почти сразу после войны они тут исчезли и стали делом неслыханным, даже в деревнях, даже на хуторах.

Оказалось, что э т и насекомые на меня не попали, или у меня к ним "иммунитет". Но вместе со вшами, которые живут в волосяном покрове головы (деда мы срочно остригли), тут же появились и платяные вши, то есть, те, которые живут в одежде. Они расплодились тут в больших количествах, и дед наделил ими не только мою квартиру, но и маму с папой.

Всё это было делом одних рук, всё исходило из одного источника. Сначала дедушка непонятным образом оказался в гостях, где его чем-то потчуют. Назавтра, после этой трапезы, он становится беспокойным, убегает от моих родителей из бани, куда его повели мыться. Это случилось восьмого или девятого июля, в пятницу или в субботу, и только одиннадцатого июля дедушку сбивает машина зелёного цвета, которая с места происшествия скрылась. Где он находился с восьмого по одиннадцатое - почти четыре дня - неизвестно. Шесть дней - несмотря на то, что при дедушке была пенсионная книжка на его имя, которую нам вручили потом "вместе с дедом", и несмотря на то, что Виталик и родители в тот же день, когда дед убежал, обратились с заявлением в милицию, а в следующие два дня обошли и обзвонили все больницы, все травмопункты, все приёмные покои: из больницы БШК нам ничего не сообщали о том, что дед там. И если бы его случайно не узнала знакомая медсестра, мы бы его никогда не нашли.

Хотя по всем правилам и законам его обязаны были держать в больнице до выздоровления (то есть пока перелом не срастётся), его выписывают домой. Более того, вопреки категорическому несогласию моих родителей (мама инвалид труда, отец инвалид войны), его привозит к ним "Скорая помощь", и всё это превращается в невероятно скандальную историю. И в довершение всего, на дедушке "приезжают" из больницы головные и платяные вши, как будто кто-то полагал, что лобковые, нательные, головные и платяные вши и клещи в моих глазах: одно и то же. Тот же, кто стремился создать такую ситуацию, при которой меня атакуют все подразновидности этих паразитов, совместно поселяющихся на всех частях тела и волосяного покрова.

В довершении всего, я вычитал, что, к примеру, лобковая (и "нательная"?) вошь не может перейти через постель, а только в условиях прямого контакта. А зуд у меня на тыльной стороне ладоней и на верхней части стоп начался примерно через десять-двенадцать дней после того, как Ира с Алиной перестали у меня жить. Адаптация вшей, живущих на человеке: от силы два-три дня, не больше. Но никак не десять и не двенадцать дней. Как и в других историях, в этой слишком многое не сходится.

Болезнь моя прогрессировала всё больше, боли теперь у меня были постоянно, переместившись в ещё одну область. И я понял, что инфекция распространилась в оба органа, вырабатывающих семенную жидкость. А ведь я продолжал играть в Мышковичах и ухаживал за дедом, соблюдая все гигиенические предосторожности.

От вшей также нельзя было избавиться очень долгое время.

С дедушкой приходилось возиться очень много. Когда я был на работе, он ходил под себя, и по возвращению мне приходилось его подмывать, вытирать, смазывать его пролежни облепиховым маслом, поворачивать его с боку на бок, делать ему "физкультуру", массажировать его. И всё это - на фоне перешедших с него на нас паразитов, на фоне прогресса моего заболевания.

Вскоре у меня начали развиваться кардиломы-папилломы. Избавлялся я от них путём самовнушения. После усиленных сеансов самовнушения они исчезали, потом появлялись опять. На короткий период установились обильные и постоянные выделения из уретры, но, после повторного применения цепорина, они прекратились. Я провёл сам себе полный курс терапии, рекомендующейся в литературе при заражении гонококком и трихомонадой, с применением всех рекомендуемых средств, но окончательного результата это не дало. Я был уверен, что поражены предстательная железа, семенные пузырьки и уретра. "Сдаваться" у меня не было возможности.

А солист, что пел раньше со Стёпой и Женей, Калюта Виктор, теперь находящийся на службе в армии, стал в это время зачем-то меня обхаживать и говорил много на тему венерических заболеваний, указывая, что лучше всего идти "сдаваться".

Морально мучило меня и то, что мне не были возвращены мои джинсы и штруксы. Кроме того, что это были красивые, классные вещи, они стоили много денег. Джинсы - девяносто рублей, а штруксы сто двадцать. Я их так и не получил.

Вскоре из косвенных источников я узнал, что результатом проверки КГБ членов ансамбля с целью установить возможность допуска нас играть в ресторан "Юбилейный" (в гостиницу Интурист) оказалось то, что я " не прошёл". Эти собственные источники были весьма надёжными, а - через некоторое время - Стёпа с Женей официально уведомили меня, что играть с ними в новый ресторан я не иду. Я и не сомневался, что в "Юбилейке" играть не буду, но по всем предварительным договорённостям, указаниям и сведениям, они намеревались на неделю-другую взять меня, чтобы "начать", не рискуя, но, конечно, раз органы меня "отсеяли", тут уж ничего не поделаешь.

В то же время были серьёзные проблемы с дедушкой, за жизнь которого мы с мамой боролись. Он до недели не ходил, бывало, с желудком, у него образовывались всё новые пролежни.

Как-то раз я позвонил в больницу БШК, в статистику, и, назвавшись работником милиции, потребовал прочитать мне заключение. Когда история болезни дедушки была найдена, женский голос прочитал мне, что со слов прохожих, вызвавших "Скорую помощь", и, якобы, отправивших дедушку в больницу, выходило, что его сбила машина, которая тут же скрылась. Дед также без устали твердил, что его сбила машина. Однако, полностью его сознание так и не прояснилось. Он не знал, сколько ему лет, не узнавал никого, не ориентировался, где он находится, считал, что он сейчас работает, а не на пенсии.

В довершение всего, в один из выходных дней меня окружила на площади, на глазах у толпы возле ГУМа, группка какой-то малолетней шпаны (семь-восемь пацанов пятнадцати-шестнадцати лет), а их "атаман" ходил вокруг меня и приговаривал: "Смотрите, вот это Вовочка Лунин, который считает себя самым умным, самым изворотливым, и всех водит за нос". Несмотря на то, что я чувствовал: обидными словами не ограничатся, моя реакция оказалась не на высоте. Мои контрвыпады не причинили ни одному из этих тварей никакого вреда, а меня тут же сбили на землю, и стали пинать ногами. Не знаю, что было бы со мной, если бы я не заполз в проём между двумя тяжёлыми пластмассовыми ящиками-ёмкостями на колёсиках, и большая часть пинков в меня не попала. Тем не менее, я получил растяжение связок возле пятки на левой ноге, и заработал несколько болезненных синяков. И я ещё хорошо отделался! Обидней всего то, что меня избили недоросли.

Никого из них я не знал, и, значит, им меня прямо тогда, а, может быть, предварительно показали.

Вскоре я ушёл из Мышковичей. Если бы я ушёл от Стёпы с Женей гораздо раньше, мне бы удалось избежать всего того, что происходило в эти месяцы, всего этого кошмара. Частично в том, что я не ушёл от Стёпы с Женей гораздо раньше, "виноват" и Карась, который уговорил меня остаться со Стёпой, уговорил потому, что сам хотел со своими ребятами после выздоровления попасть в Мышковичи, а, если бы я порвал со Стёпой и с Женей, то Стёпина группа не перешла бы никуда из Мышковичей, и Карась бы туда не попал.

Он знал, что в моих глазах пользуется непререкаемым авторитетом, и вполне представлял себе, какое влияние окажет на моё решение его совет. А ведь я изложил Карасю всё, что происходило со мной в Стёпиной группе, я советовался с ним, а он поступил со мной, с доверившимся ему человеком, так вероломно!

С другой стороны, я знаю, что в моей настоящей ситуации, когда буквально со всех сторон в меня втыкаются пики, я могу быть несправедливым и пристрастным в своих суждениях и оценках.

Через какое-то время я одолжил Карасю целую стопку бесценных для меня польских журналов, которые Карась вымолил и обещал возвратить через неделю, но мне их не вернул, а свалил всё на Пельменя, посетовав, что, мол, тот давал их каким-то девочкам, которые эти журналы, мол, разорвали. Мне отдали несколько десятков каких-то листков. А ведь в там были бесценные статьи эпохи "Солидарности"!

Не меньше удручало меня и то, что на некоторых страницах польских журналов имелись мои собственноручные пометки на польском языке политического характера, и вот сейчас неизвестно, в чьих руках они находятся.

Я сказал Карасю, что давал я журналы ему - и он отвечает за то, чтобы мне их вернули. После этого мне отдали ещё примерно с десяток листков. Моих пометок ни на одном из них не было. Я тогда ещё не понимал, что перекладывать вину на других стало излюбленной тактикой Карася, и что ему, так же, как и многим другим, частенько нельзя ни доверять, ни верить.

Вскоре Карась стал говорить о группе каких-то юнцов, хвалил их, утверждал, что у них есть то, чего нет уже ни у него, включая членов его собственной группы: искренний порыв, фанатизм, энтузиазм. Постепенно Карась, так мягко, как он это умеет, уговорил меня сотрудничать с этими ребятами. Я связал с ними свою судьбу на год.

С одной стороны, Карась мне, конечно, помог, ведь благодаря ему я был хоть где-то пристроен. С другой стороны, я подозреваю, что он свёл меня с этими молоденькими ребятами, чтобы исключить меня из его собственных проектов, чтобы это не воспринялось мной и "музыкальной общественностью" города слишком резко и осуждающе. Ведь я итак уже был оформлен в Мышковичах со Стёпой и Женей, и ничего не стоило оставить меня в качестве клавишника после их ухода, когда сюда придёт карасёвская бригада. Для меня же перерыв в четырнадцать месяцев, когда я не участвовал ни в какой серьёзной группе (после чего я опять сотрудничал со Шлангом и с другими серьёзными музыкантами), оказался роковым, и, когда я всё-таки стал играть у Карася на клавишных, это начало очень сильно сказываться.

Тем временем Валя с Аллой приходили ко мне почти каждый день. Они заявлялись и в час, и в два ночи, а я им неизменно открывал и кормил их.

Интересно, что весь период, в течение которого у меня находились Ира, Шланг и Алина, потом Алина с Валей, а ещё позже незваные гости в виде вшей и генитальных бактерий и паразитов, ни Аранова, ни Нафа, ни Канаревич мне не звонили, и это наводит на определённые умозаключения.

Первый звонок от них раздался через неделю после того, как я, добыв самое верное средство от паразитов, выварил часть одежды и постельного белья, другую часть окропил хлорофосом, и, намазав себя и деда раствором, от которого пахло керосином, избавился от насекомых. Я ведь не думал раньше, что это так страшно. (От тех, первых тварей я ведь совсем легко избавился). Укусы насекомых не давали ни сидеть, ни стоять, это мешало работать, действовало на нервы и морально угнетало, не говоря уже о социальной подоплёке.

Вале с Алиной я открывал, разгуливая в трусах и в майке, прямо с постели подойдя к двери. Раз, подойдя к двери и увидев в глазок Алину, я открыл, но с ней оказался незнакомый парень. Я пытался захлопнуть дверь перед ним, но не успел.

С самого начала создалась конфликтная ситуация. Алла просила оставить этого парня ночевать, но я категорически отказался, заявив, что они вдвоём могут убираться. Тогда Алина стала возникать, а я, находясь с ней вдвоём на кухне (парень тот был на коридоре), по привычке отлупил её.

Парень, который с ней пришёл, как будто не реагировал; он вяло сидел на коридоре, опустив голову и сцепленные пальцы пропустив между ног. Но, как только он "пробудился", я, на всякий случай, взял лежащий на столе нож, отмечая, что на коридоре тому, что пришёл с Аллой, нечего схватить, а сам он, щуплый и низкорослый, в "два раза" ниже и по-видимому слабее меня. Алла схватилась за лезвие, но я вырвал его, поранив ей руку. И тогда парень вдруг вынул пистолет, и направив на меня ствол, сказал: "Положи нож".

Я, увидев оружие, опешил, но потом, перестав артачиться, положил нож, поняв, что против пистолета ничего сделать не смогу. Когда парень тот по имени Валера спрятал пистолет, и сидел на корточках у стены, а я вышел на коридор, я мог сбить его одним ударом, а он ничего не смог бы сделать, даже если бы среагировал. Но я не предпринял ничего, потому что мне всё надоело, всё обессмыслилось, всё осточертело.

В ситуации, когда незваный гость обладал пистолетом, я должен был либо "выключить" его одним ударом, либо смирится с его присутствием. И я выбрал второе. Не калечить же мне его у себя в доме: хоть он и незваный гость, а всё же гость.

Я сразу понял, что ствол у него настоящий, не зажигалка и не "пугач" (это был знакомый мне по иллюстрированным справочникам и по стрельбищу "Макаров"). И что он парень достаточно серьёзный. Я также успел сообразить, что передо мной уголовный тип, а мне совсем не хотелось связываться с уголовной средой. Если он человек достаточно умный, он в этот раз побудет у меня, и больше не станет напрашиваться. Ведь у самого законченного бандита подчас совести больше, чем у типичного капитана милиции, чиновника, звезды шоу-бизнеса, президента, "хозяина города".

Пришлось примириться с Валерой, и оставить его ночевать. Они спали одетыми на одной кровати, и я заметил, что Валера спрятал пистолет под подушку.

Через день (вот показатель возросшей оперативности) я установил, кем был мой гость.

Им оказался Валера Иванов, по кличке Шкирля, неоднократно судимый, вотчиной которого, районом его проживания был Фандок, что весьма показательно. Шкирля действительно оценил моё миролюбие, и на ночлег больше не просился, хотя и был в бегах от милиции. Он даже мне кое в чём помог, за что я ему благодарен.

Болезнь моя тем временем скачкообразно то угасала, то снова вспыхивала, и это вызывало во мне, что-то близкое к отчаянью. Я боялся, что она вызовет необратимые явления.

Спас меня совершенно неожиданно эритромицин. Когда все другие средства были мной перепробованы, я стал глотать эритромицин - и он мне помог. Трудно сказать, в чём заключается отличие эритромицина от того, что я уже применял. Мне сказали, если это правда, что это лекарство "делает всё в организме стерильным, уничтожает бактериальную флору желудка и даже кишечника", а это опасно. Кроме того, опасные последствия может вызвать воздействие эритромицина на кровь. А я принимал его неделями, а потом два месяца.

Перелом наступил именно в это время. В самый разгар обострения, последнего обострения болезни мочеполовых органов, когда она вызвала во мне всплеск отчаянья, я и сел на эритромицин, и уже через неделю ситуация кардинально изменилась.

Вскоре у меня появился фурункул на спине. Я боялся, что заставят делать анализы, и не обращался к врачу. Первое время я не лечил нарыв. Я решил, что, если образовался фурункул, значит, на это были свои причины. Я решил, что развитие септического процесса и выработка при этом токсидов является защитной реакцией организма. Токсические вещества, которые вырабатывались в результате развития фурункула, полагал я, вырабатываются в качестве иммунитета ("противоядия"), и решил, что они, попадая в кровь, способны достигать подвергнувшихся воспалительному процессу органов и убивать враждебные микроорганизмы. Это - по-моему - было "противоядие". Но через некоторое время фурункул стал меня сильно беспокоить.

Я применял согревающие компрессы, использовал мази, но это не помогало. В конце концов, у меня повысилась температура; каждый шаг причинял мне боль; пришлось прибегнуть к хирургическому вмешательству. С помощью большой иглы я сам себе сделал отверстие в фурункуле, через которое вышла часть гноя. Но я не мог идти на работу. Фурункул постоянно горел, страшно болел; его "дёргало"; каждое движение вызывало резкую боль. Пришлось идти к врачу. Там мне сделали глубокий разрез, и, оказалось, что гнойная полость такая обширная, что сам я не смог бы себе сделать то, что мне сделал хирург.

То ли так совпало, то ли оба этих явления как-то связаны между собой, но после этого и та "старая" инфекция пошла на убыль. Вскоре никаких симптомов я у себя больше не наблюдал.

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Июнь – сентябрь 1983

Как только я почувствовал, что болезнь ушла, я неофициально договорился насчёт анализов, и после так называемой "провокации" (вобла с пивом...) ни трихомонады, ни гонореи не выявили.

И сразу же после этого у меня снова появилась Инга Ермакова. Она какое-то время "ходила" с Вадимом, бас-гитаристом, который ушёл в армию. С ним она как-то посетила меня. Через некоторое время она неожиданно явилась ко мне, сказала, что хочет, чтобы я научил её петь. Пару раз она приходила ко мне, но я не развивал наступления. И вот, однажды, она сама бросилась ко мне, и наши губы слились. Я повалил её на тахту и обнажил её грудь. С того дня мы встречались с ней регулярно...

Мои "эксперименты" с ней продолжались в течение трёх-трёх с половиной недель. Деда я "перевёл" в зал, занимаясь Ингой теперь в спальне.

От Инги я ещё раньше узнал, что ей девятнадцать лет; она несла на себе отпечаток "новой волны", что поразило меня так в своё время в Гале и Жанне, с которыми я приехал как-то домой из Мышковичей. В её жилах течёт русская, цыганская и грузинская кровь. Инга стала петь в нашем ансамбле, на автобазе № 2410, где я играл со Славой Ломовым, Игорем Хачатуровым, Игорем Бродовским и Сергеем.

Этот район - район РТИ - как бы вдохнул в меня новую жизнь.

Увидев действительность как бы через окуляр этого района, я стал воспринимать многое другим, я обновился. Да и вокруг меня были теперь только те, что младше меня на семь-восемь лет. Мы успешно делали программу, в которой оказалось много моих вещей.

Уже когда я сошёлся с Ингой, два милиционера привели ко мне Алину Трусеву. А у меня вовсю гремела музыка, и вдобавок я разговаривал по телефону. Так что не открыть им дверь не представлялось возможным. Эти двое не выглядели наглючими. Они чувствовали себя не в своей тарелке. Ростом оба были под потолок, и Алина, хоть она сама дылда, смотрелась между ними, как червяк на верёвочке. Тот, что помоложе - видно, только-только из армии - вообще молчал. Второй, чуть постарше, сказал: "Вот, поручили, передать с рук на руки". И втолкнул в мою дверь Трусеву. Она зажимала между зубами сигарету, а сама была пьяна так, что не держалась на ногах.

Я её в тот раз, конечно, не трогал, потому что не знал, вылечилась ли она от трихомонады и триппера. А она не лезла ко мне: думаю, по той же причине. Пользуясь тем, что она в хорошем подпитии, я снова стал её раскручивать по поводу израильских презервативов. Она ответила, не удержавшись на табурете и упав на меня, что за такие вопросы я схлопочу пулю в затылок. Так и сказала. А это явно не её манера и не её слова. Когда я всё-таки стал напирать, она долго прикуривала, пытаясь анимировать потухшую сигарету, но не попадая пальцем на колёсико зажигалки, а потом, выдохнув дым, вместе с ним выпустила из себя одну примечательную фразу. Она сказала, что на эту тему никогда не станет говорить, но если бы я знал, как они выглядели! Я спросил, кто они. Трусева, как будто не слыша вопроса, продолжала: это были настоящие мужчины, двое в чёрных брюках и такого же цвета свитерах-водолазках, и в лакированных туфлях с острыми носами. И после этого попросилась в кровать.

Трудно объяснить мои чувства, когда я сидел перед ней - спящей - на корточках, и вглядывался в её лицо со сломанным носом. Я получил от неё столько неприятностей, что хватило бы на троих, но во мне к ней не было злобы, а только жалость, нежность и что-то большее. Чудовищная, бесчеловечная сила вырвала этого ребёнка из нормальной жизни, и безостановочно подвергала пыткам. О её страданиях можно было написать целую книгу. И я не мог простить себе того, что её раньше лупил. Как низко я пал!

Потом, когда я лежал на соседней кровати, глядя в проступавший чем-то светлым в комнатной темноте потолок, я представил себе, что было бы, если б тогда, в тот роковой вечер, когда я разрешил Ире и Алине приехать, я бы, допустим, сказал им, что не надо приезжать. И сознание уже подсовывало альтернативную реальность: вот два мента уводят Аранову, а два других приводят Алину Трусеву. Да! Так бы оно и происходило! Эти зафаканые выродки привели бы тогда Алину на цепи, и оставили бы у меня, не дожидаясь от меня никакого согласия.

И чтобы на месте Алины не появилась Инга, с помощью которой не удалось бы так легко причинить мне сколько вреда, Ингу тогда как раз и подкараулили возле моего подъезда, затащили в гостиницу, и там изнасиловали.

А через пару дней, поздно вечером, ко мне снова в дверь постучал мент, и сказал, что меня во дворе ждут. Я сначала не хотел идти, а потом подумал, что контора всё равно меня вытащит из дому, и никакой защиты от них у меня нет. Когда я вышел из подъезда, я увидел во дворе милицейский "Газик", возле которого стояла Алина, и её держал за волосы какой-то тип в кожанке. По бокам стояли два мента, и ещё один, который меня привёл, остановился за моей спиной. Тот, что был в кожанке, пускал сигаретный дым прямо в лицо Трусевой, а потом горящим концом поднёс сигарету к её шее, внимательно наблюдая мою реакцию. За миллиметр от её кожи он отнял сигарету, ударил её по почкам, и толкнул ко мне.

На какую-то долю секунды в моей голове промелькнула мысль, что я достаточно ловок, силён и быстр, чтобы всех этих выродков вырубить, но тут же осознал, что это просто такой вот бздык: от того, что я их так ненавижу. Конечно, от меня бы и мокрого места не оставили; да они только того и ждали! И потом, даже если бы я на самом деле был таким ухарем, каким на секунду себе представился, мне пришлось бы за это развлечение дорого заплатить.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сентябрь – декабрь 1983

Однажды, после репетиции, я сидел дома и писал. Внезапно раздался звонок в дверь. На пороге стояли девушка лет шестнадцати и незнакомый мужчина. Они представились как сестра и отец Инги. Сестра её и отец сказали, что Инги нет дома (на часах - полпервого ночи), и спросили, не знаю ли я, где она может быть. Я сказал, что она приходила на репетицию, и, когда я ушёл оттуда, Инга там ещё оставалась. Вместе с сестрой и отцом Инги была её подруга Света Яцина, довольно миловидная девочка, которая, однако, вызывала во мне множество подозрений. Вот и теперь я заметил, что Света что-то скрывала и от сестры Инги с её отцом, и, особенно, от меня. Что-то тут было не так.

Они приехали на такси. Машина ждала их внизу. Быстро одевшись, я поехал с ними к зданию клуба автобазы. Там свет не горел, и никого не было. Я спросил у всех, кто сидел в такси, что заставило их так беспокоиться, Инга разве не приходила домой никогда после двенадцати? Тогда Света принялась говорить быстро, сбивчиво и не совсем вразумительно о какой-то машине, о уговоре с Ингой и нарушении Ингой уговора, и так далее.

Примерно с неделю назад Инга мне рассказала, что её настойчиво преследовал какой-то молодой человек на машине, на белых "Жигулях"-пикапе, который часто подъезжал на своей машине к тротуару, по которому шла Инга, и предлагал ей прокатиться. На третий день преследования Инга села в машину из чистого любопытства, и узнала, что парня зовут Сергей, и что он женат. Возраст его - лет двадцать пять. Я решил, что Инга может быть либо в Титовке, у цыган, либо кататься в машине с Сергеем. Я сказал, чтобы отец Инги отпустил такси и пошёл с её сестрой и со Светой домой, а я договорюсь с кем-нибудь из моих друзей - и мы поедем на поиски Инги. Я договорился с Толиком Якименко, который должен был ко мне подъехать. Как только он позвонил, что сейчас выезжает, раздался звонок отца Инги, и я узнал, что Инга уже дома.

Со слов Инги, произошло следующее. Сергей заинтриговал Ингу хорошей осведомлённостью о ней и своими вопросами, которые, как она сказала, мог бы задавать разве что мент. Она старалась меньше сказать, но больше узнать от него, но он был очень хитёр, и задавал вопросы, и вёл игру профессионально. Когда он сказал Инге, что хочет сообщить ей что-то важное, она пришла в условленное время на встречу, но привела с собой подругу. Сергей уговорил их сесть в машину, а там оказался ещё один человек, который сидел, согнувшись, так, что в тот момент, когда они влезали в машину, они его не заметили. Сергей, не обращая внимания на протесты девушек, повёз их за город.

На лесной дороге, выключив свет фар, они остановились. Девушки стали просить отвезти их обратно, хотя бы до города, но те двое принялись издеваться, угрожать, сказали, что не отвезут. Сергей со своим приятелем начали издеваться над Ингой и её подругой ещё более изощрённо, заставляли их оголиться до пояса. По словам Инги, они обе опустили плечики платьев. Инга выразилась так: "А что было делать?"

Те двое ещё долго глумились над Ингой и её подругой, но в конце концов подбросили их в город. Когда подруга Инги вышла, а Инга уже занесла ногу, готовясь переступить "порог" машины, Сергей рванул автомобиль, и машина понеслась назад, в лес. Завезя Ингу в лес, те двое её изнасиловали. Потом Сергей и второй, что сидел с ним в машине, доставили Ингу к её дому, и высадили во дворе. Родители Инги вызвали "Скорую помощь", и её отвезли в больницу.

Через несколько дней я выяснил, что машина Сергея имеет номер А20-30МГ или А20-03МГ, он живёт в собственном доме, а работает он, по моим данным, в милиции.

Несмотря на свидетельские показания, заключение, полученное из "Скорой помощи", все доказательства и неопровержимые факты, невозможно было добиться открытия уголовного дела; всё пробуксовывало уже на самом начальном этапе. О том, что дело хотят довести до суда, коллеги, конечно, тут же сообщили Сергею, и он стал звонить Инге и угрожать. В ответ на заявление в милицию о звонках Сергея и его угрозах ментовня открыто смеялась в лицо заявителям.

У меня было твёрдое намерение не останавливаться на полпути, но довести начатое до конца, однако, в дальнейшем другие грозные события не позволили мне продолжать борьбу вплоть до обвинительного приговора (как в деле Кавалерчика). Забегая вперёд, замечу, что так и не знаю, судили ли Сергея, уволили из милиции, или нет.

Отношения с Ингой не прерывались у меня ещё долго.

Мало-помалу, во мне укреплялась несгибаемая решимость низвергнуть это ёбаное в рот государство в бездну, куда ему и дорога. Я не знал, что конкретно стану делать, как добьюсь падения этой блятской империи, но я был абсолютно уверен, что с моей помощью она полетит в тартарары намного раньше, чем ей суждено. Если хорошо разозлить хотя бы одного вовочку, это обязательно приведёт к серьёзным последствиям, а если разозлить целый их сонм, судьба державы предрешена.

Такой вот я неблагодарный урод, вознамерившийся развалить государство, в котором меня несколько раз вытаскивали буквально с того света, дали мне образование, где у меня есть работа по специальности, собственная кооперативная квартира, и где я пока что не умираю от голода. Но Вовочка Лунин знает, что творит, потому что государства управляются такими, как он сам. Конечно, послать эту чёртову власть туда, откуда мы все вышли (читатель поймёт, куда), в высшей степени несправедливо - не посылая туда же остальные ёбаные в рот государства, и, в первую очередь, шестиконечно-сине-белое, звёздно-полосатое и львиноэмблемное. Но их пусть разваливают их собственные вовочки, а если у них ничего не выйдет, тогда я буду проклинать эти три ёбаные в рот монстра, до тех пор, пока какая-нибудь сила их не разрушит извне. И пусть помнят о том, что им настал пиздец потому, что того захотел Вовочка Лунин.

С августа по декабрь я отчего-то стал увлекаться химией, и открыл газ, который расширяется при сжатии, производя некоторую "работу". Я подобрал увесистую заглушку-крышку к сосуду типа большой пробирки, наполнил её этим газом - и закрыл. Возможно, там было далеко до герметичности, и всё-таки когда "заглушка" под собственным весом опустилась чуть ниже половины сосуда-"пробирки", газ помутнел, и крышка сразу же пошла вверх, поднимаемая силой расширения газа. Я понял, что только что совершил гениальное открытие.

Действительно, если представить себе некое "корыто" формой правильного четырёхугольника, и глубиной в несколько метров, которое мы накрываем железной плитой, под собственным весом идущей вниз и сжимающей газ в "корыте", то - если соединить это устройство с динамо-машиной - оно начнёт производить самую дешёвую на земле электроэнергию. Я тут же сел, и набросал чертёж-схему, где изобразил хитроумную систему пружин под плитой, что до определённого уровня идут вбок, оказываясь под углом, и до поры, до времени не напрягая до предела свои "мышцы", таким образом позволяя плите опуститься до рассчитанного "предела", а потом, с помощью не менее хитроумного дополнительного механизма, становятся под прямым углом к плите, и помогают ей (вместе с газом) возвращаться в исходное положение (вверх). Такие механико-гравитационно-химические мини-электростанции можно установить при каждом многоквартирном и даже частном доме, и они заменят все гидроэлектростанции, атомные и топливные.

Это был бы невиданный прорыв в области производства электроэнергии, но, не имея никакого технического образования, и не состоя ни в каких инженерно-профсоюзных организациях, я не смог бы защитить свои авторские права, и решил предоставить человечеству возможность влачить жалкое существование без моего выдающегося открытия, засирать атмосферу планеты Земля, и воевать за нефть, газ и уголь, оставляя бездыханными десятки или сотни миллионов человеческих существ. Что поделаешь, если так паскудно устроен человеческий курятник, и гении, такие, как я, пинком под зад отправлены на морозный двор подыхать, а в тепле, на жёрдочках, сидят закоренелые бандиты и бездари, которым по фиг планета, человечество и триллионы вселенных вместе взятых.

К одному такому старому пердуну я обратился в городе-герое Минске, где, не вдаваясь в подробности, изложил суть своего открытия века. Старый пердун сказал мне на идиш, что я не могу ничего такого придумать по определению: потому что над этим ломали головы лучшие умы планеты, и так до конца и не доломали. И тогда я сказал вполголоса ставшую впоследствии крылатой фразу: "В Бабруйск, жывотныя!" Взято это было из моего давнего стихотворения, а именно:

Без царя в голове,

Без падонкафф в мозгах,

Я рисую смятение на облаках.

Я рисую портреты улыбчивых грёз,

Продаю фотографии пота и слёз.

Я художник от бога,

Я бег в тишине.

Я один выразителем в этой стране

Неосознанных чисел, бесплотных времён,

Я - мечты попираемой трепет и стон.

Гладиатор абсента,

Певец кирпича,

Я из ножен не выну, как эти, меча.

И не стану я множить искусственных рифм,

В них словарную тяжесть катя, как Сизиф.

И верлибром не стану, как делают там,

Развлекаться, в угоду другим берегам.

Только в доме моём,

Где животных полно,

У соседей по крышке стучит домино,

И пасьянс вместо муз развлекает других,

Шоферов, продавцов и завмагов седых.

2 апреля, 1974.

"Животноводческий", инертный, обывательский Бобруйск с картавой буквой "г" ("абасгатцца") безразлично храпел на своих пуховых подушках, с бухгалтерской книгой на прикроватной тумбочке, и со слюнявым выражением своих косящих глаз. Ему нузен бил тёплы навоз в хлеву, жвачка и бока своих мычащих собратьев, и больше ничаво.

К началу октября в определённых кругах обо мне пошла дурная слава, потому что я стал замечать, с каким нескрываемым любопытством, заинтриговано и с порозовевшими щёчками некоторые девушки глядят на меня. Таким взглядом в деревнях провожали Метнера хорошенькие сельчанки.

Однажды, отыграв бесплатный вечер с Игорем, Славой Ломовым и другими, я стоял на остановке троллейбуса напротив РТИ, когда ко мне подошла белокурая незнакомка, и сказала: "А я тебя знаю. Ты играешь на "ёнике" с группой с автобазы". Оказывается, она была там, на вечере.

Девушку звали Катя. Она выросла где-то в деревне под Чечеричами, а в Бобруйск приехала учиться в ПТУ. Кате было восемнадцать лет. Мы с ней поехали ко мне. У себя я потчевал её горькой настойкой, которую мы заедали комсой из банки и колбасой с сыром. А потом я завёл её в спальню и повалил на кровать. Всё "получилось" как по нотам. А потом Катя быстренько оделась, как будто опасаясь, что я при свете люстры увижу её голой, и хотела ехать "домой". Но я её не пустил, соврав, что жду звонка и проводить её не могу, а одну отпускать не решаюсь. Катя стала приходить ко мне иногда каждый день или через день-два: в зависимости от визитов Инги. Разумеется, я ей про Ингу ни слова не говорил.

Катя оказалась такой же неплохой девочкой, как Инга, только симпатичней. Она готова была часами смотреть телек, а от видеофильмов так просто балдела. В кровати она была зажата, и я предвкушал себе, как буду её учить. Чтобы "взломать" её искусственную фригидность, не прибегая к "псевдосадистским" штучкам и тем приёмом, какие я опробовал с Машей и Вероникой, её следовало "пилить" по часу и два, а иногда и больше, а столько выдержать у меня не всегда получалось. Она всё-таки была очень хорошенькая, и всё при ней. И это меня возбуждало. И тогда мне в голову пришла гениальная идея. Из ряда растительных ингредиентов я приготовил раствор, который действовал как слабая "заморозка", уменьшая чувствительность пениса. Чтобы эта мутная жидкость попала везде и распределялась равномерно, я стал использовать пульверизатор, выплеснув в раковину одеколон и сполоснув бутылочку.

Одним из ингредиентов была "кашица" чеснока, и в первый раз, когда я сунулся в Катю, она выскочила из-под меня, и закричала, что ей там что-то жжёт, и догадалась-таки, что я намазан. Однако, на следующий раз я немного изменил пропорции, и она ничего не заметила. Чувствительность на два порядка снижалась, и я мог "пилить" её хоть до утра. Когда она уже осознала, что без оргазма я её не отпущу, у неё что-то в голове, видимо, повернулось, и она стала "кончать" уже через полчаса.

Ни ключа от своей квартиры, ни ключика от своего сердца я ей не предлагал. Я уже понял, что ни её, ни Ингу полюбить не смогу. Но и "развязываться" с ними я тоже не мог (после всего, что со мной случилось). В Катю (в отличие от всех, кто у меня был до неё) я не кончал. Я был себе омерзителен, и всё-таки у меня не хватало ни силы воли, ни решимости, чтобы остаться без Инги и Кати, вдвоём с дедушкой, который почти ничего не понимал, и часто даже меня не узнавал. И от того, что он, бессловесный свидетель, находится в квартире, когда я веду в спальню Катю или Ингу, мне становилось не по себе.

Опять же, забегая вперёд, замечу, что - вопреки тому, что ни к Инге, ни к Кате у меня не было настоящего чувства, хотя между нами установилась настоящая дружба - расставание с ними тоже получилось трагичным, как и все остальные, и нанесло мне ужасную травму. Дело в том, что случился рецидив прежней болезни, и, чтобы не наделить ею других, я вынужден был заявить девочкам, что уезжаю в Минск на неопределённое время, а потом свяжусь с каждой, но, разумеется, больше к ним не приходил и не звонил. Потом я узнал, что ни Инга, ни Катя, слава богу, ничего от меня не подцепили...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сентябрь – декабрь 1983

С осени этого года возобновись мои взаимоотношения с Софой. Она снова стала посещать меня; мы с ней отправились на день рождения Игоря Хачатурова и Саши по прозвищу Фарш, который был в нашей группе чем-то вроде менеджера.

Она всем ребятам очень понравилась, и мне шепнули, что она хорошенькая. У Софы глаза блестели, а Игорь Хачатуров, хоть и молод, на неё заглядывался.

Под давлением обстоятельств, после всех ударов и перипетий, я, находящийся в чрезвычайно сложном положении, опасавшийся за состояние своего здоровья и чувствующий себя страшно подавленным и в крайне неустойчивом положении, пересмотрел свои прежние установки. Мне представилось с поразительной ясностью, что она: мой "последний шанс", единственная оставшаяся, соединяющая меня с моим прошлым. Единственная "моя". С ней, лишь формально из "клеймёного племени", мне удастся ускользнуть из темницы родового проклятья. Я сделал предложение Софе: вернее, впервые ответил на её предложение пожениться. Впервые мой ответ явился моим согласием, чего она добивалась более восьми лет. И тут же последовали бурные события. Ей немедленно нашли жениха. С ней побеседовал очень солидный человек, личность которого осталась для меня неизвестна, который поколебал её веру в то, что со мной у неё может что-то ещё получиться. Ей заявили, что я на ней никогда не женюсь - и что ждать этого, значит, просто терять время и "гробить" свои лучшие годы.

В ЗАГСе, где нужно ждать по три месяца своей очереди расписаться, её расписали с этим парнем немедленно. Сам он из Кличева.

Мне стало известно, что блат, с помощью которого её жених и родственники надеялись ускорить роспись, не сработал, и тогда в дело закулисно вмешался Пименов из КГБ, и об этом ни Софа, ни её родные не знали.

Ясно, что в той ситуации это стало для меня новым жестоким ударом. Я написал Софе драматичное письмо (копия которого целиком не сохранилась, однако, я привожу ниже большие фрагменты, восстановленные по памяти). Она и сама сразу же осознала, какой необдуманный и непоправимый поступок она совершила. Уже будучи в положении, Софа (её фамилию по мужу я не знаю) спрашивала, известно ли мне, где и как можно сделать аборт, а ещё раньше просила меня достать противозачаточные средства, и говорила, что одно время хотела поставить спираль, чтоб у неё не было детей.

Правда ли это, не знаю, то есть, я не знаю, говорила ли она мне это искренне.

Кроме того, она мне сказала, что и теперь ничто не мешает нам вступать в связь, она ведь не девственница, а встречаться мы с ней можем тайно. Говоря о своём замужестве, Софа сказала, что я должен её поздравить со вступлением в "узаконенное блядство". Но я отверг эти её предложения.

Не только у меня - у любого создалось бы впечатление доказанности теперь того, что мне действительно мешают жениться, во что бы то ни стало препятствуя моим намерениям вступить в брак. Другой вопрос: кто и зачем старается мне препятствовать, кому это нужно. Вопрос этот действительно принципиальный.

Копия письма, написанного Софе, кажется, навсегда потерялась, но я помню большие фрагменты, и они отражают моё тогдашнее настроение и трагический резонанс постороннего вмешательства в наши личные отношения. А самый конец письма, его резюме - сохранился; ниже я даю его целиком.

Самое обидное и возмутительное, что она не принимала своего собственного решения, а уступила неизвестно кому, дав себя уговорить, послушав совершенно постороннего пожилого еврея. Эта мысль, этот пассаж в разных вариантах и вариациях проводился у меня неоднократно.

Второй абзац того послания я помню наизусть буквально, слово в слово:

"Итак, я должен... считаю своим долгом объяснить тебе, почему я не мог пожелать тебе ничего по случаю твоего бракосочетания, то есть, вступления, как ты выразилась, в узаконенное блядство".

"Во-первых", писал я Софе, "к твоему скоропалительному замужеству приложила руку та или иная тайная организация, каковой можно считать кучку религиозных евреев-националистов, не говоря уже о той, мимо которой мы так часто с тобой проходили, а ты всё забывала, что там находится". [Я имел в виду КГБ по Пушкинской]

"Когда же интересы талмудейской жреческой касты и светской силовой структуры сходятся: тогда вообще туши свет. Парень и сам горел желанием жениться, а тут ему ещё и предлагают всяческую помощь и поддержку, если он сумеет успешно выполнить операцию и заставит тебя выйти за него замуж".

Я признавался Софе, что не знаю, кто "они", и зачем они это затеяли, но высказывал предположение, что мне мешают жениться не вообще, а препятствуют моему собственному выбору. Если невесту мне выбрал бы майор КГБ или еврейская сваха: тогда никто не стал бы её похищать, отбивать у меня, или забирать заявление из ЗАГСА.

Именно потому, писал я, чтобы моё с ней очередное сближение не завершилось на сей раз бракосочетанием, и появился "говорильный еврей", и нашёлся "дежурный женишок". При этом, подчёркивал я Софе, я против её мужа ничего не имею, и вполне может быть, что он неплохой человек, никакого отношения ко всем этим интригам не имеющий, которого только использовали как орудие, без его непосредственного участия.

Хотя, безусловно, он должен был о чём-то догадываться, должен был понимать, что им играют как козырной картой против меня. И, разумеется, без его согласия или даже непосредственного участия не обошлось ускорение процедуры заключения брака, в обход трёхмесячной (как минимум) очереди.

"Ни деньги, ни посулы, никакие знакомства", указывал я Софе, "не принесли бы твоему женишку желаемых результатов, если бы в это дело не вмешался некий П., фамилию которого я тебе не назову. А уж кто такой этот П., мне очень хорошо известно".

Как тонко было подстроено, чтобы Нелля ушла от меня к моему другу, Макаревичу Диме!

Как тонко было подстроено, чтобы у меня априори ничего не вышло с моей кузиной!

Кто помог Лариске уехать, тем самым разлучив нас? [В отличие от других, с ней не могли ничего сделать из-за её отца (*в романе её подлинное имя слегка изменено)]

Кто пресёк малейшие шансы моего бегства из Бобруйска с Арановой [*её подлинное имя в этом романе заменено на похожее], осуществись которое - всё бы у нас получилось.

Кто поломал и разрушил мои любовные отношения с Аллой Басалыгой, кто отнял её у меня?

Кто похитил Алефтину по пути в ЗАГС?

Кто насиловал Ингу Ермакову?

Кто подослал ко мне Алину Трусеву [*подлинное имя которой в моём дневниковом романе изменено]?

И, наконец, кто тот тип, что побеседовал с Софой, и уговорил её выйти замуж за совершенно случайного человека?

Вся эта операция была произведена и организована так же тщательно и обдуманно, как и все другие, и разработана теми же людьми - моими врагами. Связь между всеми этими историями для меня самого очевидна.

Ирония и трагедия того, что преподнесла мне моя судьба, противоречивость - в том, что, за исключением событий с Трусевой, Софой, Алефтиной и Ингой, во всём остальном я, и только я сам виноват, своим жлобством и жмотством, непостоянством, эгоизмом и малодушием приведя к разрыву с редкими, исключительными женщинами. Неллю, Леночку, Лариску и Аллу я потерял только потому, что сам не смог их удержать, и, с одной стороны, мне некого винить, кроме себя самого. С другой стороны, вопреки всем моим отрицательным качествам и слабостям, судьба мне давала поначалу второй и третий, четвёртый и пятый шанс, и тогда в ход событий вмешивались тёмные силы, практически открыто отнимая у меня любимых.

А в единственном случае, когда я не успел совершить серьёзных просчётов, натворить глупостей, показать себя, в случае с Алефтиной, как раз и прибегли к крайней мере.

Но и менты, уводящие Аранову, и менты, приводящие Алину: всё это шито белыми нитками, всё это дикий фарс, гротеск, буффонада!

"Во-вторых", писал я Софе, "я считаю твоё решение не оправданным и не соответствующим твоей душевной организации". Я писал ей - "ты поступила так, идя против своей воли, наперекор своим желаниям и стремлениям. Вне зависимости от того, имел ли я на тебя какие-нибудь виды, я должен признать, что ты любила меня, любила и тогда, когда принимала это решение (идти под венец) - под уговорами или под нажимом".

"В третьих", подчёркивал я, "именно теперь впервые я ответил на твоё неоднократное предложение пожениться утвердительно".

Правда, я помню, что вместе с тем намекал Софе на то, что меня с Алиной заразили с помощью презерватива, но не мог же я ей изложить это открытым текстом, и потому лишь намекнул, что меня отравили, и что это может на короткое время оказать отрицательное воздействие на мои супружеские обязанности, но только на очень короткое время, и это не смертельно. Но и такой пассаж я провёл не прямо, а эзоповским стилем, и потому формально не за что было зацепиться. Но и это Софу совершенно не отпугнуло, и я напомнил ей в письме, что "ты ответила, что это тебя не волнует".

Таким образом, её непоследовательный поступок совершенно не вяжется с её характером, её постоянством, многолетним желанием создать со мной семью, которое наконец-то осуществилось (осталось только отнести заявление в ЗАГС). За восемь лет я знал её, "как облупленную", и так не могла поступить Софа, всегда очень последовательная: её поступок как будто совершил совершенно посторонний человек.

С другой стороны, если бы я не ответил тогда - на дне рождения -положительно на её предложение, и о н и не узнали об этом, этот её наречённый никогда бы не появился, и никогда бы не провернули операцию по её замужеству так быстро, так напористо и оперативно, если бы не опасались, что я опережу их.

Об этом я тоже написал Софе.

А также заявил ей о том, что отказываюсь от её приглашения присутствовать в ЗАГСЕ и на её свадьбе.

В конце письма я писал Софе следующее:

"Спасибо тебе за всё, за твою верность и за ту моральную поддержку, которую ты мне оказывала. И хотя наши с тобой отношения часто были далеки от безоблачных, а ты иногда пыталась взять реванш за то, что ты меня любила, и эта любовь вызывала в твоей душе муки, всё же я видел в твоём лице постоянство и честность, которая тебя хранила перед опасностями мира, в котором все мы так ранимы и так непрочно живём. Это твоя лояльность вызывала во мне уважение и любопытство, а в чём-то, мне казалось, ты выше меня. И вот, теперь ты совершаешь такой нелогичный поступок! Именно теперь! Выходит, что нет больше в тебе правоты, которая дарована была тебе всей твоей искренностью!"

"Но ты не огорчайся, так поступают все, и ты стала такой же, как тысячи, как миллионы, как все вокруг - враз обезличенной, ты уравнена теперь с ними. Нет больше тебя. И кто виноват в этом? Я - лишь через столько лет ответивший на твоё предложение, вместо того, чтобы сделать его самому? Ты? Или тот неизвестный мне пожилой еврей, который отравил твоё сознание, который тебя зомбировал? Ты только одно из колесиков в общей массе так же поступающих, так же лгущих, таких же безыдейных людей, сознанием которых манипулируют; ты растворилась в них и оказалась страшно далекой от самой себя".

"И, наконец, последнее. Когда я узнал от тебя, из твоих уст, что ты выходишь замуж, я испытал диковинное, двойственное чувство: с одной стороны - грусть и сожаление о твоём поступке, с другой - странное облегчение, так как с меня тотчас свалился грех, который, я полагал, на мне лежал из-за тебя. Но другая половинка моей души шептала (вопила!) "ты не уберёг её", "ты должен был радеть во спасение её души", "грех, который снимается оттого, что вдруг грех совершил кто-то другой (выйдя замуж не по любви, ты совершила грех, а твой проступок снимает вину с меня; однако, неправедно снятый грех ставит перед новой ответственностью), не прощён...".

"На фоне того, как одни возлюбленные предавали меня, а других - когда всё уже было готово к тому, чтобы с ними обручиться, - уводили, похищали, увозили и насиловали, я обращал свой взор на тебя - и восхищался твоим постоянством. Я видел, что ты лучше меня, и завидовал тебе, тому, как ты умеешь хранить верность своему чувству".

"И вот, теперь, дошла очередь и до тебя... Связь между возникшим у нас впервые за всё время наших отношений "окончательным" намерением образовать семью - и фокусом-покусом со "скоропостижным" появлением из еврейских каналов альтернативного жениха, местечкового еврея, - несомненна! Мне обидно ещё и за то, что ты вышла замуж не за рослого красавца, гуманитария, который понимал бы тебя, твою необычную натуру: а за самого обыкновенного, низкорослого и типичного еврейчика (пусть даже он, возможно, и неплохой человек), разведённого, с ребёнком от кличевской жены (так говорят), технаря-"прораба", далёкого от музыки, искусства, от мира любви и мечты... Так и хочется думать, что это "совершили" назло мне, чтобы меня ещё сильней уязвить, унизить и сделать мне больнее".

"Читая данное моё сочинение, ты подумала о том (имея в виду меня), что вот, мол, как складно пишет, что "он всю жизнь сочинял, вот и строчит так ловко". Но нет, моя дорогая. Руками складно не напишешь. Это идёт от души".

"Теперь я сожалею, что отказался от твоего предложения тайно встречаться, упиваясь греховными наслаждениями незаконной связи. Я с дрожью вспоминаю о возможности проникать в твоё лоно, ощущать твою дрожь, твой трепет, потрясать тебя силой эротического действа и любви. Я поступил как обыватель, как заурядный, обыкновенный человек. Отказав тебе, я думал не о тебе, а поставил себя на место твоего мужа, и подумал, что ни в коем случае не хотел бы, чтобы со мной так поступили. Я испугался самой мысли причинить страшную боль кому-то, опозорить и раздавить, сделать кому-то то, что я ни за что не желал бы себе".

"Теперь уже не только поздно, но и поздно жалеть... "

"Итак, я складываю с себя все обязательства по отношению к тебе. Больше никогда нам вместе не достичь того мира, к которому мы стремились (хотя, похоже, мы оба уже смирилась с этим), и наш идеал потонет в желчи обыденной жизни. Неужели все эти годы ты добивалась от меня положительного ответа на твоё предложение только затем, чтобы, получив его, объявить мне, что ты за кого-то там выходишь, и в этот, последний, раз, предложить вместо союза между нами регулярный секс!"

"Мороз идёт по коже от того, что сбылось моё собственное Предсказание, которое я сделал тебе однажды (тогда я, кроме того, описывал ещё тебе внутренность квартиры твоей двоюродной сестры и твоего собственного дома, выудив их из твоего сознания, хотя ни в первом доме, ни в твоем никогда не был); всё остальное, то, что с тобой случится, я тоже знаю. Я не намерен просить тебя ни уничтожить, ни сохранить это моё письмо, оставив за тобой право поступить так, как тебе вздумается".

(...)

Осенью меня снова посетила Ольга Першина. Она проспала со мной ночь, заявив мне, что делала от меня аборт. На следующую ночь она опять пришла, а больше я её не пустил.

Ещё до дня рождения Игоря Хачатурова, с помощью ударной дозы антибиотиков мне удалось привести к исчезновению всех симптомов инфекции мочеполового тракта, и, так же, как и в предыдущий раз, исследования, проведённые после "провокации", абсолютно ничего не выявили. Инфекция оказалась какой-то неуловимой, как "Неуловимые мстители".

Осенью (в конце августа?) меня снова стала посещать Аранова. Уже через неделю она стала просто у меня жить, и больше никуда не исчезала. То, чего я добивался прежде в отношениях с ней, теперь свершилось: она находилась у меня одна, постоянно, целыми сутками.

Ключи от моей квартиры оставались всегда с ней, и она даже перенесла ко мне некоторые свои вещи. Можно было смело заявить, что мы состоим с ней отныне "в гражданском браке". Процедура в ЗАГСЕ и штампик в паспорте казались нам теперь чистой формальностью. В конце третьего года нашей связи мы зажили, наконец-то вместе, как муж и жена. Совершенно излишне признаваться, как я её любил. Мне казалось, что всё, для меня в ней притягательное и вызывавшее обожание, восхищение и нежность, удвоилось и утроилось уже в самые первые дни. Не потому ли, что у меня не было отныне моего небольшого гарема?

Дед к этому времени уже вполне хорошо ходил; врачи утверждали, что случилось чудо, но способствовать этому чуду могло то, что я толок яичную скорлупу и добавлял ему в пищу, а также проводил сеансы биотерапии, чтобы срослась его нога. Кроме того, я втирал ему в кожу ноги такие минеральные вещества, которые способствуют срастанию костей, и очень легко, еле-еле, массажировал ему ногу.

Он спал в зале.

Аранова разгуливала по дому совершенно голая; она, повторяю, никого с собой не приводила, а Нафа и Канаревич, если и появлялись, то ненадолго. Лена покупала водку за свои деньги, иногда покупала также продукты в магазине. По поводу этого периода я не припомню ни одного случая своего жмотства, ни одной своей жлобской выходки, ни одного случая, когда бы из жадности я перекладывал бремя расходов на Леночку, с которой мы теперь просто объединяли свои ресурсы, как бывает у "законных супругов".

Несмотря на всё это, я испытывал постоянное беспокойство, которого ни разу в прошлом не испытывал, пока Лена была со мной. Страх её потерять, ежеминутное ожидание нового удара судьбы - не давали мне покоя ни днём, ни ночью, - и меня угнетали, вопреки, казалось бы, моим сбывшимся мечтам и воплощающимся каждую ночь в реальность сексуальным фантазиям. Как Софино обретение моего положительного ответа, моё обретение долгожданного и, может быть, кратковременного счастья пришло слишком поздно, когда обстоятельства скрутили меня в бараний рог, и в каждом углу меня поджидала опасность. К перманентному страху её потерять примешивался страх разоблачения, паника перед теоретической возможностью рецидива прилипчивой заразы, которая, вопреки всем курсам антибиотиков, анализам "с провокацией" и длительным периодам исчезновения симптомов, маячила где-то рядом, истязая меня.

Может быть, мне следовало ей всё рассказать: о том, как меня и Алину заразили с помощью презерватива, и предупредить об опасности подцепить от меня гонорею или трихомонаду? Да, но разве Леночка поверила бы в историю с презервативом? Или, если вдруг поверила бы, разве не испугалась бы, что и с ней сделают что-то очень поганое? Или стала бы подозревать, что я это специально придумал, чтобы от неё избавиться, чтобы выпроводить её из своей квартиры! И если у меня нет в данный момент никаких симптомов: надо ли портить нам жизнь?

И всё-таки я жил теперь как под гильотиной, несмотря на "железобетонную" проверку "с провокацией", полное отсутствие симптомов и необходимости что-либо Леночке говорить. Я чувствовал себя очень скверно, испытывая вину, мучаясь угрызениями совести. Одно дело - Першина на две ночи, Людка с Фандока и другие "одноразовые девочки", и совсем другое - Лена, с которой у нас это было каждую ночь. С одного-двух раз можно и не заразиться, особенно если после того сходить в туалет. А с Арановой я, возможно, ходил по острию бритвы. То, что у меня протекало безсимптомно, у неё могло вызвать бурное начало болезни. И при мысли об этом у меня холодело всё внутри.

Всем, чего я три года страстно желал и добивался, я обладал; так необычно было приходить домой, и каждый раз заставать у себя Лену; или мы с дедушкой пили чай: и вдруг открывается дверь - и входит она. И вечером я не тосковал больше, ожидая телефонного звонка или звонка в дверь, и чужих людей, с которыми Лена может уйти.

И всё-таки это ничего не могло изменить в том, что, находясь с ней рядом, я, тем не менее, всё больше и больше паниковал, каждое утро, каждый день и каждый вечер ожидая, что вдруг появятся снова те же два мента, или другие, и её уведут с собой; или она мне объявит с презрением, что подхватила от меня триппер, и после скандала уйдёт, хлопнув дверью... Может быть, стоило ей всё рассказать? А если этот период (идиллия!) был последним - и единственным - и в моей, и в её жизни подлинным счастьем, и после этого у нас больше не будет ничего? Никогда! Так стоило ли омрачать эти и без того тревожные дни, наполненные предчувствием тоски, бесконечностью неги, и невиданной близостью к рожденью и смерти?

С наступлением вечера Аранова начинала свои эротические спектакли. Она раздевалась, не выключая света, и ложилась ко мне в постель. Не давая мне погасить свет, она, обнажённая, целовала меня и прижималась своим восхитительным, роскошным телом.

Иногда мне до безумия хотелось покрыть всю её поцелуями, чтобы следы моих губ образовали невидимую копию её тела, его тайную оболочку. Я так ни разу и не сделал этого, подавляя свои желанья, пресекая себя. Но я и без того помнил её всю, каждую впадинку, складочку и выпуклость её тела, от головы до пят. Каждую родинку, каждую жилку. И это навсегда осталось со мной.

Однажды, когда я ещё нежился утром в постели, Лена исчезла, забрав свои вещи, оставив мне ключи от квартиры и отчаянье, какого я давно не испытывал. Я догадывался, что произошло, и от этой догадки начинал стонать, как от зубной боли. Стоило мне прикоснуться мыслью к этой теме: и я ужасался, содрогаясь всем телом. Прошло не так много времени, и я узнал, что именно так и случилось...


В это же примерно время Виталик сошёлся с Леной Шаровой. Это была худая и бледная девушка, с огромными глазами и с необычным огнём в них. На протяжении некоторого времени я слышал от него рассказы о Лене. Так проходили недели. Однажды он прибежал ко мне взволнованный и принялся мне сбивчиво излагать причину своей взволнованности.

Он рассказал о каких-то ребятах, пожаловавших к Лене; там была, помню, какая-то машина, подъездные площадки; возможно, этот случай способствовал его решению жениться на ней. Я считал - и теперь после его развода - считаю, что Лена Шарова была неплохой девушкой, натурой поэтичной и довольно хорошенькой лицом (но очень худой), и она, как мне казалось тогда, любила Виталика. Она была во многом легкомысленной, но чувствовалось, что она прошла через какие-то жестокие испытания, даже несчастья, оставившие на ней свой отпечаток. Я предоставил брату делать свой выбор, не стесняя его своим приговором, то есть, не высказывался категорично и не давал определённых советов.

Когда о женитьбе Виталика было практически решёно, начались анонимные звонки от неизвестных девушек, говоривших такие любопытные вещи, что это вызывало жгучий интерес как у него, так и у меня, побуждая встретиться. Наконец, ему было предложено придти на встречу, и он согласился.

Он встречался с этой анонимной персоной два или три раза, причём, она всегда приходила минута в минуту.

По описанию Виталика нельзя было сделать никаких конкретных выводов. Сама ли она подбирала свою одежду, подсказали ли ей, как одеться, но её туалет был продуман так, чтобы скрыть все броские приметы и превратить её в обезличенное существо. Поэтому я и решил придти к месту их встречи, чтобы посмотреть, кто это. Конспиративные меры были разработаны нами прилежно: он отправился вперёд, я пришёл потом, причём, мы даже не выходили вместе из дому; я стоял за забором, огораживавшим стройку, в котором имелись достаточно крупные щели, через которые я и наблюдал. Меня могли видеть только с территории стройки. Но эта девушка-инкогнито на сей раз не явилась, больше не звонила, и Виталик о ней больше никогда не слышал.

После их предыдущей встречи она скрылась во дворе с железными воротами возле здания профтехучилища на углу Советской и Комсомольской; этого двора и этого дома уже нет.

Отец Лены Шаровой был полковником на генеральской должности, командиром одного из отделов штаба армии, начальником службы связи. Это как раз именно то, чем я усиленно интересуюсь; но я не заводил с ним разговоров на эту тему; ни о его службе, ни об армейской связи никогда мы с ним не говорили, и вообще об армии; а во всём остальном с ним было интересно поговорить; человек он оказался неглупый, очень приятный, располагающий.

Мать работала где-то в школе завхозом, и частенько у неё случались запои - как я потом узнал.

Таким образом, то, чего не удалось мне, удалось Виталику. Он вырвался из позорного родового гетто, прервал проштампованную тавром "евреи" цепь поколений. Дети от матери-нееврейки по талмудейским законам уже не евреи. И если у него будет потомство... Если...

Всё произошло так быстро, что, возможно, никто, в том числе и "селекционеры-жрецы" не успели на то среагировать. И не исключено, что в дальнейшем Виталика ждут такие же, как мои (и ещё даже худшие: принимая во внимание его официальный брак), разочарования.

У Лены Шаровой была лучшая подруга - Заседателева Елена, - с которой Виталик находился, конечно, в тесном дружеском контакте. Когда однажды он пришёл ко мне и спросил, не могу ли я достать чего-нибудь от беременности, я инстинктивно подумал о Заседателевой, но это подозрение не оформилось у меня тогда в зрелое размышление, а ситуация момента не давала мне сосредоточиться на более далёких, чем текущие, делах.

Тем временем, в один из следующих приходов ко мне Виталик с Леной Луниной-Шаровой оставили у меня в спальне Лену Заседателеву (а сами будто собрались уходить и стояли то ли на коридоре, то ли на лестнице), а дедушка в это время лежал на тахте.

Лена мне сказала, что ей нужно средство от беременности, и что она может заплатить, и что ей это необходимо. На её просьбу я заявил, что если бы взялся помогать ей, это противоречило бы моим принципам. И отказался.

Тогда Лена положила мне руку на плечо, заглянула в глаза, и очень прочувствованно заговорила о том, что в её ситуации у неё просто нет иного выхода. Она вообще красивая, а в тот момент она была просто неотразимой.

Я, выспросив у неё, какой у неё срок беременности, не глядя ей в глаза, обещал "подумать", и тогда достать для неё какое-нибудь средство или отвести её к знакомым врачам, которые без излишнего шума помогут ей. В действительности я не собирался доставать ничего и ничего делать. Моё обещание "обещать" было элементарным отсутствием твёрдости, а присутствием слабости, и его можно занести в реестр моих безвольных поступков. Фактически я, наоборот, своим малодушным полусогласием мог помешать Лене осуществить то, что она задумала, так как, надеясь на меня, она или не обратилась ни к кому другому, а если и обратилась, то действовала более вяло, чем если бы я ничего ей не обещал. Однако, я знал, что Лена не станет сильно убиваться, когда родится "незаконнорожденный", то есть не имеющий отца ребёнок, и поэтому я вправе смягчить самообвинения.

К тому же, я слышал кое-что и о её родителях: сама Лена Шарова отзывалась о них таким образом, что они, мол, не станут переживать, если их дочь забеременеет. Им важнее, что появится ребёнок, внук, а Заседателева, имея ребёнка, остепенится и посерьёзнеет.

Я предполагал и то, что Лена сумеет добиться для себя сносного социального статуса и когда станет матерью.

И всё-таки из-за своей слабости я совершил очередное предательство: на сей раз своих собственных принципов. После того, как Заседателева стала приходить ко мне и жалобно смотреть на меня своими роскошными, чувственными глазами, я "растаял", и стал предпринимать уже некоторые конкретные действия. Однако, моя помощь была половинчатой, что возлагает вину на меня и перед Леной, и перед самими собой. Я показывал ей ампулы (которые на самом деле мне давал Игорь Пучинский), но предупредил, что не знаю, может ли в самом деле это средство прервать беременность, и, кроме того, что этого мало, и нужно достать ещё, и потому придётся ждать. Я не возражал, если она "попробует", но Лена не взяла ампул. А я не взялся ей вводить это средство, хотя и делал сам себе инъекции пенициллина. Несмотря на половинчатость своих усилий (но и сама Заседателева действовала как-то половинчато: словно ещё не решила, оставлять ли ребёнка), я всё-таки ещё пытался ей помочь другими способами. Я даже ходил с ней к Ленке Канаревич, чтобы у последней испросить совета насчёт средств от беременности, но я знал, что Канаревич бесполезно просить и что этот поход окончится безрезультатно.

Однако, цель визита к Канаревич и моя подсознательная мотивация к тому времени уже чуть-чуть расходились. Мне нравилось просто куда-нибудь идти вместе с Заседателевой, и особенно покрасоваться вместе с ней у Канаревич. Красивая "тёлка" рядом со мной немного поднимала мне настрой. Я был в таком подавленном состоянии духа, что любая прикладная цель, необходимость куда-то идти (тем более с такой симпатичной попутчицей), что-то предпринимать - возрождала меня к жизни.

Конечно, я не мог не понимать, что мой визит с броской, привлекательной девицей, для которой я стараюсь найти средство от беременности, не останется тайной для Арановой, но теперь это меня лишь веселило.

От Виталика я услышал, что Лена Шарова побывала с Леной Заседателевой в Москве, где Заседателева связалась с солдатнёй, и, когда Шарова больше не могла оставаться и уехала, её подруга задержалась в Москве, где спала, по словам Виталика, прямо в казарме. Сама Заседателева сказала мне, что её изнасиловал один знакомый парень, который её бил и угрожал ещё бить, если она ему не даст, и тогда она, по её словам, сама оголилась и дала ему.

"И даже удовольствия не получила, - резюмировала она. Это последнее обстоятельство она не преминула упомянуть ещё несколько раз, сказав мне через несколько дней так: "Хоть бы приятно было, а то даже никакого удовольствия не получила..."

В следующий раз её признание звучало ещё конкретней: "Если бы меня попросил такой интеллигентный и приятный парень, как ты, я бы охотно согласилась". Конечно, в тесной среде, где мы вращались, она не могла не знать, что у меня поперебывало очень много девочек, и я в жизни ни одну из них не бил и не заставлял силой. В тот раз на её признание я никак не отреагировал.

На один из праздников Виталик с Леной Луниной-Шаровой и с Заседателевой, несколько ребят и девушек собрались у меня.

Спиртного купили мало, не помню, почему, и ни я, ни кто-либо другой не могли напиться до опьянения. Дедушка в тот раз тоже "принял" рюмочки две вина, а потом, если мне не изменяет память, пошёл спать.

Я вместе с другими выходил несколько раз на лестничную площадку (в доме было очень жарко), где мы курили. И неизменно со мной оставалась на лестнице, и курила Заседателева, а поздно ночью, когда её хотели проводить (Лена с Виталиком должны были остаться у меня), оказалось, что она сильно выпила, и не может идти.

Её судьба решалась долго; хотели вызвать такси, причём, ребята (не помню, кто, но кто-то очень обхаживал её) вызвались отнести её в такси на руках и доставить домой, но всё это закончилось словами самой Заседателевой, что она никуда не поедет.

Тогда я отвёл её в спальню, и уложил на одну из кроватей (на соседней спал дедушка). Лена с Виталиком устроились в зале, на тахте, а я, вернувшись в спальню, раздел Заседателеву и занимался ею до утра.

Более серьёзные отношения с ней были прерваны, к счастью, немного коварным, но дальновидным поступком Виталика, который воспрепятствовал нашим с ней встречам

После истечения некоторого времени ни мотивации, ни смысла встретиться в Леной Заседателевой у меня уже не было.

В тот же период меня познакомили с Людмилой с Фандока, которая разошлась с её парнем, и теперь друзья, чтобы её отвлечь и развеселить, нашли ей меня.

Она оказалась вместе со мной под одеялом уже в самый свой первый визит, и доставила мне массу удовольствия, какого после ночи с Заседателевой я не ожидал вскорости испытать. Я успел побрызгаться (из пульверизатора), и теперь, сколько она ни скакала на мне, у меня не заканчивалось, и, кажется, мне удалось доставить и ей не меньшее удовольствие. Людмила не пыталась заниматься анальным или оральным сексом, то ли чувствуя, что я к этому не предрасположен, то ли сама не будучи приучена к снобистским, буржуазно-дегенеративным выходкам. Она оказалась стройная, пропорционально и хорошо сложенная, темпераментная в постели. И только в самом конце, когда она упала мне на грудь, прижавшись своими небольшими, но симпатичными и упругими "мячиками", мне что-то не понравилось в ней, что-то меня насторожило. Мне показалось, что она как бы сделала хорошо свою работу, "отбыла", и теперь вздохнула с облегчением (работа позади...).

А когда я пошёл её провожать на Фандок, на меня напали, и Людмила сразу исчезла, как сквозь землю провалилась. Меня окружили четыре здоровых жлоба, и мне мало бы не показалось, если бы какие-то ребята не подоспели, и не отбили меня. Сначала я их не узнал, а потом увидел, что ими руководит Кабан, приятель Шкирли, и ещё один, приятель Кабана. Они сказали мне, что Шкирля поручил им за мной "присматривать", если я вдруг появлюсь на Фандоке, то есть выручить меня в случае каких-нибудь неприятностей. Так я и знал: что среди неоднократно судимых не так уж редко встречаются люди с совестью, тогда как среди тех, кто их арестовывает, судит и садит в тюрьму, совесть встречается во много раз реже.

Я понял, что всё, от визита Людмилы, было с самого начала подстроено, и больше с ней не встречался.

Примерно в то же время ко мне домой стали ночью звонить разные люди, и спрашивать полковника Дементьева. Голоса их были голосами военных: у меня никаких сомнений на этот счёт не оставалось. Такая манера вырабатывается в военном училище и в армии; звонившие называли своё имя и звание. Сколько я ни объяснял, что никакого полковника Дементьева по этому номеру телефона нет, ничего не помогало: они всё равно продолжали названивать.

Сорвалась моя попытка устроиться композитором в театр. Когда меня уже оформили по всем правилам, и я должен был приступить к работе, мне неожиданно отказали, и всё "спустили на тормозах". Мне стало ясно, что кто-то тут хорошо "поработал".

Однажды, пришла медсестра из поликлиники, и заявила, что дедушке, мол, назначили инъекции, которые она первый раз пришла делать. Мне это сразу же не понравилось, и я спросил, какие инъекции. Она ответила, что это врачебная тайна, и что она мне говорить ничего не станет. А когда я попытался узнать, кто назначил, кто её прислал - Ячменникова, или кто-то другой - она этот вопрос просто проигнорировала. Тогда, несмотря на её протесты, я инъекции делать не дал. Медсестра поскандалила, и ушла. А потом, сколько я ни пытался выяснить в поликлинике, что это было, кто назначал, для чего: никто ничего не знал, а медсестра больше не появлялась.

В результате нападения на квартиру З. Д. я лишился двух из 18-ти тетрадей, где описаны события начала 1984-го года.

Дополнительный свет на атмосферу того периода и моё состояние проливает письмо, отправленное мною моей кузине:

Дорогая Любаша!

Я сначала хотел написать тебе ещё и о многом другом, но потом не решился. Хотя я и отправляю это письмо "до востребования", печатая его на чужой печатной машинке, привычка к осторожности не даёт мне писать обо всём открыто. Поэтому о некоторых вещах я умолчу, а о других попробую написать эзоповским стилем, надеясь, что ты ухватишь смысл.

Ответа же твоего на это письмо я буду желать открытого и откровенного, несмотря на то, что с моей стороны кое-что высказано намёками.

Прежде всего, хочу тебе заметить, что если бы можно было изменять свои прошлые поступки, и вообще то, что происходило в прошлом, я бы хотел многое изменить. Сегодня я бы расставил многое на другие места. Почему же я поступал в прошлом именно так, а не иначе?

Тут есть много причин, но, при наличии всех остальных, главное: неуверенность в выборе, сомнения в праве на альтернативные решения, оборачивавшиеся в итоге спонтанными поступками.

Если бы я не колебался, и не примерялся бы по множеству раз, впору ли мне то или иное, достаточно ли у меня оснований внутреннего порядка - я бы многое сделал иначе, и мне было бы гораздо проще, и выгодней существовать в рамках тех условий, в которые меня поставило окружающее.

Но тогда бы потерялась прелесть непознанного, и заодно - моей натуры, и силы моего характера, проявляющейся в основном в нестандартных ситуациях, в сложных условиях.

По этой причине менять, в принципе, нечего, но можно хотя бы помечтать о том, что было бы да кабы, и подумать о принципиальном изменении курса.

Может быть, ты подумаешь, что я изменился? Нет! В том-то и суть. Я и теперь сохраняю тот же строй мыслей и чувств, и стереотипы моих поступков очень похожи на прежние. Так что ускорить мой выбор и вывести меня из тупика может лишь кто-то или что-то, если подтолкнёт меня в ту либо иную сторону.

"Вторым номером" хочу рассказать тебе басню или притчу (не знаю) - или сказку...

В некотором царстве-государстве собрались добрые волшебники, и решили на место нынешнего злого времени вернуть прежнее доброе. То есть они вознамерились повернуть вспять время, как реку - что дело неслыханное. Но оказалось, что это не так сложно. Достаточно только найти среди людей родственников Доброго Времени, в жилах которых течёт его кровь, и добиться того, чтобы именно они со временем стали править этим царством-государством, по духу и букве Доброго Времени.

И вот на одного из них возложили особые надежды. Эгоистичный, самолюбивый и тщеславный, он упирался, не желая идти ни в правители, ни в соправители, ни в советники, ни в подсоветники, а любил лишь лежать на печи, да на балалайке играть. Но на что только не решишься, и чего только не сделаешь, если тебя направляют и тобой управляют добрые волшебники!

Тогда он, конечно, уступил, но что за князь без жены? И решили "добрые дяди" найти ему супругу. Вот присылают ему одну. Но её "злые дяди" похитили, и она исчезла в их подземных мирах. Тогда ему прислали вторую, и третью...

(на этом копия письма обрывается...)

Забегая далеко вперёд, опишу ситуацию, какая складывалась у Виталика.

После того, как Виталик женился, я стал настаивать на том, что мою кооперативную квартиру следует передать ему. Но мама заявила: "только через мой труп", а Виталик, под её влиянием, категорически отказался. С глазу на глаз, мама мне заявила, что никаким шыксам "отдавать" кооперативную квартиру не собирается. Я заметил на это, что Лена Шарова (теперь Лунина) - не какая-нибудь "гойка", а её собственная, родная невестка, жена его сына, и что Виталик, итак несчастный мальчик, не может жить с родителями Лены и её малолетним братиком в трёхкомнатной квартире (в раза два меньше маминой), тем более, что мать Лены беспробудно пьёт. Я пытался убедить маму, что отец Лены Шаровой - приличный человек, да и её мать женщина неплохая, и, когда не выпивает, она совершенно другой человек; напоминал, что мать Лены из хорошей семьи. И сама Лена неплохая девочка, но её во-первых надо побыстрее вырвать из-под одной крыши с мамой-алкоголичкой, и из дома, где живут оказывавшие на неё дурное влияние подруги, а во-вторых, убеждал я, молодожёнам вообще невозможно существовать в такой тесноте.

Но моя мама заупрямилась, и ни в какую не соглашалась, а у меня недоставало характера, чтобы сделать по-своему. Мама убеждала меня, что с моим отцом мне не ужиться, что и он, как и я, очень трудный человек, и что если я перееду к ним, начнутся жуткие, безобразные скандалы. Но я-то знал и помнил, что все скандалы случались всегда из-за мамы, которая умело манипулировала отцом, натравляя его на меня, разжигая его гнев. Кроме того, я понимал, что дедушку невозможно оставить с Леной и Виталиком в одной квартире, и маме его тоже придётся забрать к себе. К тому же, я не Виталик, который может починить смывной бачок в туалете, дверь, электропроводку, переставить краны в ванной или на кухне, переклеить обои, или отремонтировать древнее антикварное кресло. У меня "две левые руки", так что замена Виталика на меня неадекватна. По всем этим причинам, качество жизни в маминой квартире-музее резко снизилось бы, если бы Виталик получил мою кооперативную квартиру.

В одном только мама была права. Шаровы жили фактически за два квартала по Минской от мамы. А мой дом не так близко. И, если бы Виталик оказался на моём месте, в Первом кооперативе, маме было бы гораздо сложнее контролировать процесс его лечения и питания. К Шаровым мама приносила настойки и другие гомеопатические препараты, что готовил для Виталика Юра Блувал, и не уходила до тех пор, пока Виталик всё не принимал. А он питался у мамы три раза в день, что не менее важно. Мама старалась следить за тем, чтобы Виталик не очень переутомлялся; а он работал (занимался резьбой, керамикой, инкрустацией, чеканкой) в маминой квартире, в комнате за кухней (кладовке).

Но, возможно, всё это как-то решалось, и мама, с её находчивостью, железной волей и целеустремлённостью, смогла бы помогать Виталику и в случае его переезда "на моё место".

А в настоящих условиях ситуация у молодожёнов складывалась трагическая. Теснота у Шаровых, алкоголизм Лениной мамы и скандалы, загруженность отца Лены работой, от которой он буквально падал, превратили их жизнь в настоящий ад. Они пробовали пожить у моих родителей, в комнате Виталика, где по условиям был просто рай после Шаровых, но под одной крышей с мамой больше недели не выдержали.

Однажды Лену с Виталиком пригласили, якобы, на новоселье (хотя по ходу выяснилось, что в "новую" квартиру эти люди переехали ещё год назад). Там собралось почти всё руководство стройтреста, среди которого было много евреев. Когда Виталик был занят разговорами, Лену отозвали в спальню, прикрыв дверь, и два еврея стали её укорять: что она не должна была выходить замуж за Виталика, потому что по еврейским законам брать гойку в жёны строго-настрого запрещено. Они "открыли" ей, что болезнь Виталика смертельна, и что "после диагноза" с такой болезнью не живут больше, чем "восемь лет". Лена им ответила, что это не их собачье дело, и что о болезни Виталика знала ещё до ЗАГСА. Она сказала им, что будет оставаться с Виталиком, что бы ни случилось, сколько ему суждено, и хотела выйти из комнаты. Тогда они её задержали, и бросили в конце, что болезнь Виталика передастся потомству, и что от Виталика Лена будет иметь детей, какие "точно умрут". Конечно, это было чистым блефом, чистой ложью, но Лена после этого по-видимому "взяла в голову"...

В Риге у Любы, моей кузины, всё время не ладилось с её мужем, Володей Колбановым, первым секретарём рижского горкома комсомола. В Риге жила и Тамара Кисина, дочь Исаака, тёти Сониного брата. На страницах своих дневниках я уже уделял место маминой двоюродной сестре тёте Соне, дочери брата маминой мамы, бабушки Фаины. Абрам Кисин, отец Сони, был бабушкиным братом только по отцу, потому что родился от второй жены Льва Кисина, еврейки, тогда как бабушкина мать (первая жена Льва) не была чистокровной еврейской, а была из Лешчынских. Жена дяди Абрама ("баба-ёшка" Генька) как-то говорила с ехидцей, что не только у первой жены Льва Кисина, но и у него самого была польская кровь. У тёти Сони две дочери: Дина - умница, выпускница отделения высшей математики питерского Института Точной Оптики и Механики, которая вышла замуж за поляка Барвиньского, и уехала в Польшу, в Лодзь; и Люська - подруга Нафы и Залупевич, аферистка, истеричка и шлюха. Люська, конечно, пошла в маму, а Дина в прадедушку.

Тёти Сонин муж, Леонид, был "хозяйственником", дельцом и аферистом всесоюзного масштаба (его зять, дядя Абрам, до и во время войны занимал высокие посты и должности в Ленинграде и в Москве, был смещён, и чуть было не лишился жизни за свои афёры), а потом стал мафиози мирового уровня. Это был исключительно видный и красивый самец, наглый, умный, опасный, хитрый, изворотливый и смелый, отличавшийся физической ловкостью, силой и быстротой реакции.

Моя кузина Люба страшно далека от кисинской семейки. Она совсем другой человек, и у неё совершенно другие идеалы. Но она оказалась под тлетворным влиянием Тамары, умной, красивой, волевой и адекватной женщины, в которой, однако, скрывается не видимая "невооружённым глазом" червоточинка. Тамара советовала ей развестись с Калбановым, и не иметь дела со мной. Вероятно, Люба ей открылась, рассказав о моих ухаживаниях, и Тамара стала ей говорить, что я псих, что мне место в сумасшедшем доме, и что если бы Люба вышла за меня замуж, то во-первых браки между близкими родственниками дают дегенеративное потомство, а во-вторых, подчеркнула она, мои дети, как и я сам, будут психами. Разве не в том же духе говорили Лене Шаровой про её брак с Виталиком?

У меня нет никакого сомнения в том, что попытки воздействия на Лену Лунину (Шарову) и на мою кузину: они генерированы из одного и того же источника, несмотря на то, что где Бобруйск - и где Рига...

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ноябрь 1983 – январь 1984

Как-то у Васильева собрались братья Кацманы, Нисёнок, и другие евреи-полукровки. Там же был и Саша, ставший в последнее время одним из главных моих собеседников. В основном говорили о политике, о пробуждении и возрождении еврейской культуры, о назревшей необходимости появления еврейских культурных учреждений.

Заговорили о Биробиджане, о Еврейской Автономной области.

Кто-то назвал этот эксперимент неудачей, кто-то возразил.

- А что, эксперимент в Палестине: это большАя удача?
- А что, разве нет?
- Если бы не американская помощь, этот мыльный пузырь сразу бы лопнул.
- Мыльный пузырь - это США. Надутый евреями.
- Ты верно заметил: "надутый". Надули, надуваем, и ещё раз надуем.
  - Мне больше нравится "объегорим".
- Егор: не большой человек.
- Я вот что скажу: что Израиль, что СССР - два сапога пара. Тут колхоз, а там кибуц. Тут железный занавес, и там железный занавес. Никаких отношений с арабами у них нет. Все границы на замке. Живут, как в осаждённой крепости, за крепостными стенами.
- А что ты хотел, Боря? Грек построит Парфенон, жид построит гетто...
- Эй, осторожно! Попрошу без оскорбительных выражений!
- Подождите, затормозьте галдёж. Дайте Фиме высказаться.
- А что я? Я как все.
- И как же?
- Вы же сами сказали: Биробиджан провалился, Бен-Гурион провалился. А выход? Что тогда делать?
- Ну, это у Чернышевского спроси. Он лучше знает.
- Я бы поставил вопрос по-другому.
- Это как по-другому? Раком?
- Тоже скажешь! У тебя одно на уме.
- А у тебя другое?
- Я бы поставил вопрос таким образом. Если еврейский этнос есть, зачем ему "родина", а если его нет, зачем нужна страна?
- Эй, Эдик, мы есть, или нас нет?
- Кто мы?
- А кто мы?
- Да, кто мы?
- Там хорошо, где нас нет, а где нас нет?
- Так вот: кто мы?
- Я-то знаю: полукровки.
- А не полукровки?
- Вспомни, у Вайнера какое личико? "Сто процентный" еврей. Белокурый, с голубыми глазами, с белой кожей. И нос у него прямой, не армянский. А еврея в нём всё равно вычислят. Почему?
- По жестикуляции, по манере говорить. Мимика, жесты, выражение лица, реакции.
- Верно. Вот если бы мы, к примеру, приехали в Польшу, да, мы бы могли ихних евреев там вычислить? Да никогда в жизни! А они нас? Кацмана помнишь? Не этих двух гавриков, а того, с Даманского. Настоящий грузын. Ну, скажи, если он приедет в Тбилиси, его там отличат от местных? А Фарбман: типичный армянин. И в Ереване затесался бы в толпу за милую душу. А Рутковский? Рыжий, веснущатый, похожий на немца. А ты знаешь, Эдик, что есть чёрные евреи? Да-да. Эфиопские. Фалаши называются.
- Как? Шалаши?
- Фалаши.
- Фалафель?
- Фалаши. Самоназвание такое.
- Так Александр Пушкин из них? Александр Сергеевич?
- Вполне возможно. А вы видели, какие евреи в Марокко? Типичные арабы. Не отличишь.
- Ну, хорошо. Что ты хочешь этим сказать? Что евреи не нация? Не народ?
- Это протонарод, который существует тысячи лет с прерываемым этногенезом. Который всегда формируется, так и не сформировавшись. В этом самый большой наш секрет, самое страшное оружие, самый чудовищный эксперимент.
- Чудовищней Третьего Рейха, Черчилля и Советов?
- Это даёт вездесущесть, проникновение куда угодно, расплывчатость этнических границ, неопределимость (неухватность) генотипа и фенотипа, принадлежность ко всем культурам сразу. Завершение процесса этногенеза в каком-нибудь отдельном месте: смерть для вождей "мирового еврейства".
- Саша, мотэк, слушай сюда! Я нашёл ошибку в твоих рассуждениях.
- Ну, давай, изгаляй... излагай.
- Просто есть нации моноэтнические, и есть полиэтнические. Вот и всё. Евреи: полиэтническая нация.
- Полиэтническая нация состоит из нескольких (ряда) этносов. А мы состоим из частичек, ни одна из которых не этнос. Это раз. Полиэтническая нация объединена единым географическим пространством. А мы разбросаны по свету, как саранча. Это два.
- А-а-аааа.... как саранча...

Я почувствовал, как в комнате установилась несколько напряжённая атмосфера; кто-то кашлянул; с улицы донёсся звук проезжавшей машины...

- Талмудейские экстерминаторы-каратели спешат, как Скорая Помощь, в любую географическую точку, где только возникает малейшая угроза формирования отдельного, особого этноса на базе тем или иным образом связанной с Моисеевым Законом, соломоновым храмовым жреческим культом, фарисейством, книжничеством, талмудейством, синагониальным раввинским культом, и другими иудейскими религиями популяции. Вавилон или Персия, Палестина времён Иисуса Христа...
- Хм... Христа!
- ... средневековая Европа: везде в первую очередь производится "демографическая редукция", "откачка" населения. Как это сделать? Во все века и тысячелетия есть хороший предлог: идея "возвращения на историческую родину". Талмудеи-каратели не интересуются у населения, хочет ли оно "возвратиться"; они - как правило - заключают контракт с местными гойскими властями, которые силой депортируют людей в Палестину. Так было в Вавилоне и в Персии.
- Мотэк, Александр Петрович! Вы, мой дорогой, сначала выучите еврейскую историю и познакомьтесь с азами главных религиозных книг. Какие талмудеи могли "откачивать" еврейское население из Вавилона, если Талмуда тогда ещё не было? Ты представляешь себе, Саша, какую чушь ты несёшь?
- По твоей логике, я должен тебе ответить (в твоём духе): какую собачью чушь ты несёшь? Да? Этого ты хочешь? А потом давай посоветуем друг другу полечиться в психушке. Правильно? Так ведь вы все делаете. Все, разделяющие твою точку зрения и твой стиль дискуссии. Ну, не любите вы дискурса! Не любите, и всё. Короче. Талмуда не было, это верно, а талмудеи были. Все разделяют мою точку зрения? Видишь: все. Кроме тебя, дорогуша. А теперь пусть подтвердит лучший знаток (среди нас) Торы, Хафторы, Талмуда, Шулхан Аруха, и прочих каменных глыб: много желающих было в то время отправиться из Вавилона и Персии колонизировать Палестину? Заключали вожди "возвращения на родину" контракт с вавилонскими и персидскими властями в рамках силовой отправки людей "на родину", не считаясь с желанием? Верно?
- Верно.
- Вот видишь... Или будем отвлекаться на дискуссию по первоисточникам?
- Не будем.
- Спасибо. Если пропаганда не помогает, и местные власти не желают быть у талмудеев золотыми рыбками на побегушках: тогда дело швах. Тогда поможет лишь небольшой погромчик. В начале XX века финансируемое Ротшильдами движение за "возвращение в Палестину" и все эти иммиграционные бюро по переселению людей были открыты в Российской и Австрийской империи ДО самого первого погрома?
- Верно!
- И погромы состоялись как по заказу.
- И заметьте (вот где ключ к талмудейской тайне!): те же самые бюро, те же самые сионистские организации, что отправляли людей в Палестину, занимались усиленной "откачкой" народонаселения ещё в одну точку земного шарика: правильно, в Штаты! Что же там за Палестина? Что там за "святая земля", в Соединённых Штатах Америки? А такая же, как в Иерусалиме. Всё очень просто. Там, как и в Палестине, создавался демографический кулак.

Теперь установилась полная тишина. Кто-то закурил.

- А что если даже погромы не помогают? Тогда выход один: уничтожить население. Называется этот выход: геноцид. А потом свалить вину на других. Да ещё заставить обвинённых выплачивать репарации. И кому! Самим организаторам геноцида. Мы ведь самые ловкие. Мы надували, надуваем, и будем объегоривать!
- Ну...
- Да-с...
- Круто?.. Слишком резко? А вы объясните по-другому... Вот взять хотя бы нас с вами. Мы здесь живём худо-бедно... Есть среди нас кто-то, который стоит у доменной печи, у станка, у конвейера? Слава богу, мы все с вами занимаемся работой, которая называется "не бей лежачего". Правда, нам тесно тут немного стало. Локотки заработали. Слишком много нас. А хорошо, как известно из анекдота, там, где нас нет. Ну это ничего. Мы ведь тут привыкли. Мы в своём болоте. Нам тепло в своей жиже, уютно так, сытно, что квакать хочется...
- Не тяни, говори, что хочешь сказать.
- А вот понаедут скоро эмиссары с парабеллумами под мышкой из Израиля, комиссары сионистской революционной власти, чтобы учинить нам харакири, чтобы нас из болота нашего выкорчевать. Станут призывать нас к эмиграции в своё солнечное государство Израиль, из нашего тёплого и уютного местечка на палестинскую сковородку поджариваться. Конечно, туда сначала никто не поедет. Мы ведь хотим в спокойную и сытную Америку, а не под пули и бомбы палестинских народных мстителей. И если уж эмигрировать, так туда. Но у израильских комиссаров хватает терпения. Они договорятся с властями, станут их руками подстёгивать переселенческое движение, устроят пару погромчиков на еврейском кладбище. Станут персонально разбираться, высмеивать, подвергать остракизму, запугивать; преследовать, наконец, с помощью советских властей. Организуют шайки местных выродков, типа гитлерюгенда, чтобы они терроризировали каждого, кто против иммиграции, кто за то, чтобы тут, на нашей земле, возродить идишистскую культуру, клубы, театры, школы, кружки, пусть даже и синагоги. Не надо им ничего возрождать. Их задача: загнать скот на бойню, в сионистский "рай".
- Картина ясна. И мы действительно видим, что это уже началось. Это уже происходит, только пока закулисно, тихой сапой. А будут, да, будут эмиссары, будут шайки. Что ты предлагаешь?
- Открыть клубы, библиотеки, кружки, курсы до того, как наши враги развернутся. Перехватить инициативу. Не дать им выманить нас из нашего логова, чтобы по одному уничтожить. Не дать им разрушить нашу своеобразную среду. Да, придётся хитрить, кривить душой: мы за Израиль, мы за синагоги, мы за талмудейских вождей. А сами будем крыть их карты. Карфагенско-финикийский жаргон, привитый к орвелловскому новоязу, который они называют "ивритом": тузом под названием йидиш. Их талмудейский тоталитаризм-неофеодализм: тузом под названием "синагога-клуб". Их "возвращение на родину": тузом под девизом "а наша родина тут". А если мы этого не сделаем, они пришлют нам раввинов из Америки и Израиля, откроют свои общества, во главе которых поставят ни бельмеса не понимающих ни по-русски, ни по-белорусски американских или израильских граждан. Но это потом, после того, как 89 процентов нашего населения они депортируют в своё карликовое рабовладельческое государство. Только нам нужен лидер, человек из нашей среды.
- Что, прямо счас начнём голосовать?
- А почему бы и нет? Нас тут собралось достаточно.
- Только без меня. Я покидаю ваше собрание. Кто со мной? Никто? Ну, как хотите.
- Чего ж ты раньше не ушёл? Хотел подслушать до конца, а потом смотаться? Это в твоём духе.
- Скатертью дорожка!
- Уматывай!
- Вы ещё пожалеете.
- Ты нам угрожаешь?
- Нет, с чего ты взял?
- Ну, так вали быстрее.
- В Главный Раввинат побежал докладывать.
- Стукач с возу: нам легче.
- Пришлют другого. А мы нового в лицо знать не будем. Зря вы так с ним. Не надо было отшивать. Его-то мы знаем...
- Я предлагаю сначала написать на бумажках кандидатуры.
- Согласен.
- Согласен.
- Все согласны.
- У всех есть, чем писать?
- Да, у всех есть, чем писять.
- Так... посмотрим... "Вова Лунин" на большинстве бумажек написано. Не ожидали? А я вот сразу был за его кандидатуру. У нас здесь сегодня одни полукровки, кроме него, Вовочки Лунина, хотя и его чистопородность под вопросом. Правильно я говорю, Вова?
- Может быть. Но почему я? Что, я: хуже других?
- Ты у нас, Вова, прирождённый политик. И фактически политикой занимаешься. Только вслух этого никто не говорит. Вот и попробуй реализовать одно из своих призваний. Уверен, что братья Струпинские, Марат Курцер, а из старшего поколения Пинхас Плоткин, и другие: тебя поддержат. Хотя родовы и шнеерсоны заливают, что ты плохо знаешь идиш, и утверждают, что "проверяли", они идиша сами не знают, а в журналах, где твои стихи и рассказы публиковались, в "Советиш Геймланд", "Дэр Арбайтер Штимме", и в других: наверное, лучше родовых разбираются, верно? И Пинхас Плоткин отзывался о тебе, как о знатоке идиша, а он известный идишистский поэт. Старый еврейский Бобруйск ты защищаешь? Борешься с властями за его сохранение? Борешься. Нет, Вова, кроме тебя у нас больше некому возглавить наше движение.

Так вот и стал я лидером этого неформального кружка. Теперь между мной и властями началась ещё более опасная для меня, ещё более напряжённая дуэль.

К вечеру мы с Сашей, неожиданно для себя самих, оказались в другой квартире, у Фридлянда, на кухне. И опять, как было с Карасём, со Стёпой и с другими, я стал "мешать" общественную или профессиональную деятельность - со своими личными делами, что мне никогда ничего хорошего не приносило, и от чего у меня накапливалась половина неприятностей.

Я уже давно обсуждал с Сашей странные события в моей судьбе, и особенно драматические повороты в моих любовных интригах. Умом я понимал, что такие обсуждения совершенно бесполезны, и что никакие разоблачения и открытия таким способом не совершишь, и всё же меня притягивали эти разговоры, как магнитом.

На этот раз, похоже, Саша решил подвести итог раз и навсегда, и больше не возвращаться к этой теме.

- Ну, хорошо, допустим, что все эти твои случаи имеют какую-то связь, хотя я и предполагаю, что это не что иное, как цепь случайностей: такое вот невезение, помноженное на твой тяжёлый характер.
- Но учти, Саша, ты многих деталей не знаешь, а каждая из них могла бы коренным образом изменить твоё мнение...
- Поэтому я и говорю: допустим. Слушаешь?
- Да, я слушаю.
- Тут у нас есть два варианта. Либо связь между всеми без исключения твоими неудачами в создании семьи лежит в области стереотипов твоего поведения и мышления (ты действуешь и думаешь одними и теми же блоками-паттернами, что приводит к одним и тем же результатам), либо все эти случаи связываются между собой за пределами твоей деятельности и твоих личных с "кандидатками" отношений. Первый вариант мы рассматривать не будем. Даже если мне удалось бы тебя убедить в том, что стереотипы твоего поведения вызывают стереотипные неудачи, ты, как человек вполне сформировавшийся, вряд ли в состоянии даже при очень большом желании перестроить себя, да и нужно ли это, не нанесёт ли такая перестройка фатальный вред твоему музыкальному и поэтическому творчеству, твоей общественной деятельности? Поэтому сразу перейдём ко второму. Не возражаешь?
- Ни в коем случае.
- Какие у нас тут есть вероятности?
- Какие?
- Первое. Такие же стереотипы поведения, о которых мы говорили в отношении тебя, могут быть у твоих дам, верно? И в чём-то они все друг на дружку похожи (твой выбор не случаен), что-то в них есть такое, что привлекает к ним интерес группы индивидуумов определённой среды, и неизменно заканчивается нанесением тебе, твоим с ними отношениям непоправимого вреда (ущерба). Иными словами, в твоих дамах есть некий индикатор, как червячок на крючке удочки, на который клюют некие тёмные социальные силы. Только если рыбка попадается на крючок, она жертва, а тут всё наоборот.
- Как-то слишком ты всё усложняешь...
- Классифицируем-с...
- Хорошо. А дальше...
- А дальше идёт по нашей классификации злая воля. Кто-то тебе пакостит. Что ж, вполне вероятно. Я не вижу тут никаких импликаций психического здоровья. Мы в здравом уме. Перебираем все варианты. Так что? Станем какой-то из них исключать лишь потому, что тот или иной законченный идиот посмотрит на нас, и, приставив палец к виску, покрутит его по часовой, а потом против часовой стрелки? Так это он на себя показывает! Сам дурак! У тебя были неприятности ещё со школы? Тебя чуть в тюрягу или в психушку не упекли? Было такое? Было. Папу твоего в КГБ вызывали? Вызывали. Наркотой баловался? Баловался. Самиздатом занимался? Занимался. И многое, тому подобное. Запомнили тебя. Даже, может быть, не система. Какой-нибудь хрен в органах. И видит тебя из окна своей чёрной "Волги", допустим, с Лариской... Ну, извини, что сделал тебе больно. Не буду больше. Чувиха - класс! Таких в Москве и Питере раз, два, и обчёлся. И думает хрен из органов: вот, сука!, извини, Вовка, это не я, это хрен так кумекает... вот, думает, сука, каких девок наших отхватывает, а ведь это потенциальный враг, сочувствующий мировому империализму. Ты следишь за линией моих рассуждений?
- Слежу.
- А тем более когда ты их собственных любовниц начинаешь барать... Ну, тут ваще! Как же ты можешь не быть у них на виду, если Леночка (опять извини...), известная распутница (извини тысячу раз...), после постели самого начальника КГБ шастает к тебе в постель? А у тебя ещё есть Нелля Веразуб, Софа, Инга Ермакова, девочки зав. отделом культуры Романова, Поплавская, Отиева и Долина, Орловская, Светловодова, Сосиска, Людочка с Фандока, Катя из Чечеричей, несовершеннолетняя Аллочка, Алефтина, Заседателева, одна Маша и вторая, Вероника, иностранные гражданки Моника, Мишель и Марлиза, а ты ещё докучаешь своими приставаниями собственной двоюродной сестре, обхаживаешь племянницу председателя горисполкома, и другую девицу, близкую родственницу Второго секретаря горкома, ты шастаешь домой к несовершеннолетней Алке-давалке, и это далеко не всё. Про твои подвиги гудит весь Бобруйск, а это не такой уж большой город. И думает хрен из КГБ: а много ему не будет? И нет-нет, да и сделает тебе какую-нибудь пакость.
- Эту линию твоих рассуждений я понял.
- А дальше?
- А дальше у нас остаётся всего два расклада. Сатанисты-талмудисты, с ихними эзотерическими, затуманенными магией, колдовством и "четырьмя бокалами" мозгами, или какой-нибудь одиночка-маньяк, который поклялся испортить Вовочке Лунину жизнь. Как и почему ты мог попасть под лупу к серьёзным талмудеям: это отдельный вопрос. Они ведь просто помешаны на селекции. Вывести человеческое существо с заданными качествами: их хлебом не корми, а дай попробовать. За тысячи лет своих опытов они достигли немалых успехов. Ты же знаешь, что без санкции раввина ни один правоверный еврей не вступит в брак? Причём, нужно не просто одобрение раввином выбора. Нет! Именно раввин, как правило, и выбирает! Вот в чём вся соль! Раввин или его бабы-свахи и есть сводня. А без них выбор и не делается. Иногда до хупы жених и невеста даже не видят друг друга. И самих вождей талмудистов точно так же штампуют селекцией с заведомо известными и заданными качествами! А теперь прокрутим в "обратную сторону". НЕ допустить появление индивидуумов с каким-то известным талмудеям-эзотерикам набором определённых качеств: ещё одна их задача. Как правило, у необычных людей появляется необычное потомство, умное и талантливое. А от двух необычных людей разного полу: в квадрате. А теперь возьмём двух ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО необычных индивидуумов. А? Что ты скажешь? Может быть, твой выбор останавливался именно на таких женщинах, под стать тебе самому? А это для талмудеев кранты. И всё. Они начинают действовать. В этом случае тебе не принципиально не давали бы жениться, а только по твоему собственному выбору, не утверждённому талмудистами.
- Бинго!
- Ты это о чём?
- О том, что и я именно об этом как раз и думал. Стоит появиться в моей жизни отобранной для меня еврейской свахой невесте, и мне никто не станет чинить никаких препятствий.
- Ты так думаешь?
- Уверен на все сто процентов.
- А это любопытно...
- Любопытней не бывает.


ГЛАВА ВТОРАЯ

Декабрь 1983 – июль (август) 1984

Случилась ещё одна, очередная потеря. Пропали тетради Дневника, где описывались события первых семи или восьми месяцев 1984-го года и ноября-декабря 1983-го. На сей раз я даже не знаю, похитили их у меня, или нет. Опасаясь держать свои картотеки, дневники, статьи и работы на политические темы дома, я оказался заложником тайников, квартир друзей и родственников, которым отдаю на хранение часть своих рукописей и архивов... И, хотя всё это я скрупулёзно записываю, сейчас моя система учёта дала сбой. Обиднее всего, что не стало и следующего за романом "Заводная Кукла" дневникового романа, который я закончил раньше этого. Там как раз и дублировались все те же события.

Если когда-нибудь три общие тетради, в которых убористо, на машинке, впечатан текст дневников, отыщутся, я отредактирую и дополню и этот дневниковый роман.

Примерно с девятого ноября начался очередной рецидив болезни. Все симптомы появились опять; боль, когда я ходил в туалет; обильные выделения; переход инфекции на протоки, и на оба производящих семенную жидкость органа. Из-за того, что потеряны дневниковые записи конца 1983 - начала 1984 года, я не знаю точно и не помню сейчас, когда именно у меня была Заседателева и Людмила с Фандока, но факт, что ни одна, ни другая ничего от меня не подхватили. Как и Першина. А у меня к концу ноября была полная катастрофа. Хотя инфекцию уже через неделю, с помощью пенициллина и нитромедазола удалось сбить, на мне опять появились кондиломы, правда, не такие "страшные" (как в первый раз, что, разрастаясь, напоминали гребешок петуха, или морскую капусту). Я знаю, что специалисты-венерологи (или урологи), скорее всего, ни за что не поверят, что, как в прошлый раз, так и вторично, после рецидива, все кондиломы бесследно исчезли сами по себе, без каких-либо медикаментов или средств наружного применения. Я мог бы, конечно, "для правдоподобности" (чтобы не провоцировать недоверия к своим записям) не упоминать об этом, или вообще умолчать о кондиломах, но я стремлюсь к точному, и, по мере возможности, объективному изложению фактов.

Сейчас, через пять лет после описываемых событий, я предпринял вторую редакцию своего дневникового романа, и в течение пяти прошедших лет никаких рецидивов появления кондилом не было, и, думаю, до конца моей жизни уже не будет.

Мазок на ВПЧ дал отрицательный результат. Как это объяснить: дело специалистов. Может быть, это моя способность к самовнушению, к уничтожению плодящихся в моём организме паразитов и вирусов, или, может быть, это одна из тайн заразившего меня и Алину чёрт знает чем израильского презерватива? Кто знает?

Но тогда, в конце ноября, моё состояние было ужасным. Я ожидал новой вспышки "трихо-гонореи", только-только подавив самую последнюю; на мне были кондиломы; хоть прыгай с балкона. И надо же было такому случиться, что именно в конце ноября пришла Аранова. Это потом я подсчитал, что она пришла по-видимому в тот самый день, в какой ровно три года назад мы с ней впервые вместе оказались в постели. Это был наш юбилей, и ни она, ни я не могли три года назад предполагать, что он окажется таким невесёлым. Вопреки своим привычкам и своему темпераменту, я не тащил её в кровать, и это, похоже, её озадачило. Когда она сбросила свитер и штаны с трусами, переступив через них, и увлекла меня за собой в спальню, я был в полном трансе, и так вот, в каком-то ступоре, безвольно последовал за ней. Уже на кровати, не снимая домашних спортивных шаровар, я полулежал, целуя её, а она щупала сквозь ткань одежды мои гениталии, чувствуя, что там ничего даже и близко не затвердевает. Мне самому была известна причина: я не мог, не имел права сейчас... я боялся её заразить, и впервые в своей жизни останавливал это осознанным, волевым актом. Но Леночка этого не знала. И она, достав моё хозяйство, освободив его из плена шаровар и трусов - тоже впервые за всё время нашей связи - намеревалась взять его в рот. И... облом! Она заметила кондиломы.

Никаких упрёков я от неё не услышал. Она сказала очень просто, как будто это самое обыденное дело, что какое-то время назад она от меня заразилась трихомонадой, и три недели лечилась, и что теперь у неё никакой болезни нет. Она советовала мне обратиться к тому же человеку, к какому она обращалась сама, и сказала, какие таблетки он ей назначил или достал, и она их принимала. Я сидел в полной прострации, не произнеся ни слова. Мало того, что я готов был провалиться сквозь землю; в глазах у меня потемнело; весь мир исчез для меня. Мне казалось, что жизнь кончена, и впереди нет больше абсолютно ничего. Если бы не это полное опустошение-оцепенение, я бы, конечно, рассказал ей о том, как делал анализы, которые ровным счётом ничего не показали, как я глотал те самые таблетки, что и она сама, и ещё кучу других антибиотиков, и, наверное, поведал бы об израильском презервативе, с которого, я считаю, всё и началось. Но я сидел, вспоминая, и содрогаясь от того, сколько неприятностей я причинил этой потрясающе красивой, такой снисходительной ко мне, и такой верной мне женщине. Вместо слёз и слов раскаянья, вместо просьб о прощении: эта полная неподвижность.

Кажется, она понимала меня, понимала, что со мной происходит, и не только не упрекала, не только не таила обиды и зла, но ещё и сочувствовала!

Чтобы не уничтожить меня совсем, она из жалости сразу не ушла, и спала в зале на тахте до утра, и, уже в дверях, поцеловала меня.

Я думал, что больше её никогда не увижу.

Но в феврале или в марте (впрочем, потеряв свои записи, ни за какие даты я теперь не ручаюсь) она появилась опять. И снова, как и тогда, увлекла меня в спальню, только на этот раз не раздеваясь. Несомненно, она ждала от меня отчёта о проведенном лечении, о его результатах, и неслучайно снова заговорила о трихомониазе, о том, как легко, элементарно это заболевание лечится, если обратиться к врачу-специалисту и принимать адекватное лекарство. Но я, как и в прошлый раз, молчал, ничего не объясняя. У меня опять был рецидив, опять выделения, боли, распространение заразы.

Лена - совсем, как Лариска, - прислонилась ко мне, положив голову мне на плечо, и я обнял её, и стал гладить её спину, чувствуя, как слёзы наворачиваются у меня на глаза. Мы сидели так полчаса или больше, и снова я был уверен, что больше её никогда не увижу, и во мне осталась жуткая боль и опустошённость.

Но и это был не конец.

Где-то в мае мы сошлись с ней, и встречались примерно до августа, но теперь Лену как подменили. Она снова приходила не одна, приводила Наташку и Канаревич, выпивала больше обычного. Дважды она тащила меня за собой в гостиницу, где у каких-то залётных "гастролёров" напивалась, но не отпускала меня, и один раз я просидел вместе с ней всю ночь в кресле на коридоре, а в следующий раз на руках отнёс её к себе домой. Всё это время она не спала со мной.

Потом однажды, когда в зале ночевали Нафа и Залупевич, мы с Леной допили на кухне оставшиеся полторы бутылки водки, и пошли в спальню, где легли на одну кровать. С этого дня мы снова стали делить ложе, но теперь секс у нас был какой-то горький, как водка.

Дедушки в эти месяцы у меня не было, и всё пошло, как в декабре 1981-го и в первой половине 1982-го.

В начале или в середине августа 1984-го года Нафа и Аранова привели ко мне Клеща, крупного парня с фигурой и мышцами культуриста, который выдавал себя за лётчика, ушедшего в запас по состоянию здоровья. В Бобруйске он, якобы, находился временно. Но я-то знал, что Клещ никакой не лётчик, а молодой офицер КГБ из Калининграда, который прибыл сюда по какому-то делу к своим коллегам из органов.

Ленка и Наташка, и Клещ сыпали анекдотами, и пили намного больше меня, я же в тот период совсем не пьянел, сколько бы не выпил, а тогда и подавно. Клещ сказал, что хотел бы, чтобы он трахал Наташку, а я Ленку рядом, на тахте, глядя друг на друга, а потом мы с ним чтоб обменялись партнёршами. Я посидел в зале ещё немного, а потом незаметно выскользнул из квартиры, и решил вернуться не раньше, чем через три-четыре часа, ощущая горечь, горшую, чем вкус водки на губах. В проходе между моим домом и соседним меня неожиданно нагнала Ленка с побелевшим от волнения лицом. Она была сильно пьяна, и с ходу стала меня упрекать, начав с дебютной фразы "Что ты наделал? Нафа с Клещом ушли!", и сильно жестикулировала руками. Мы стояли на улице ещё долго - Лена полураздетая - и спорили, всё сильней погружаясь в безобразную склоку. Прохожие оглядывались на нас; в окне на первом этаже мелькало лицо Миши Тынкова, а с балкона на нас время от времени зырилась Манька Рутковская.

Я не знал тогда, и не мог предположить, что это моя последняя встреча с Леной. С августа мои родители снова пытались меня "спарить" с Ниной, и тут же у меня появилась Еда Барях, дочь директора огромного завода в Саратове, которая сама училась в Ленинграде. О том, как мы с ней встретились, о том, как я жил у неё в общежитии на проспекте Брежнева две недели (где мы спали вместе), о том, как подали заявление в ЗАГС Кировского района, и как за пару дней перед росписью мы были вычеркнуты из списков, и нас так и не расписали, а потом с Едой "переговорили" (как с Софой), и больше я от неё никогда ничего не слышал: обо всём этом сказано в следующем из серии дневниковых романов.

Там же описано, как в начале 1985-го года я женился на девушке, которую мне прислала еврейская сваха Циля Гах, связанная с самим любавичским рэбе Шнеерсоном из Нью-Йорка, и как судьба смешала планы талмудеев и ка-гэ-бэшников, скрыв от них то об Алле, что заставило бы их ни в коем случае не присылать её ко мне; как они пытались меня с ней развести, но поняли, что разлучить нас можно только через мой и её труп, а потом начался развал СССР и другие глобальные события, возможно, отвлёкшие их от моей скромной персоны, и так на какое-то время я чудом вырвался из их лап...

Чуть позже Инга Ермакова приезжала ко мне во время сессии в Минском Институте Культуры, и я её снимал обнажённой, но "не дотрагивался" до неё. Кроме Инги, я фотографировал обнажёнными других моих бывших любовниц и их подруг, тоже не имея с ними "физического контакта". Часть этих снимков потом случайно нашла моя жена Алла, и порвала, несмотря на все мои объяснения и попытки доказать ей, что это искусство... как живопись или... или... Другая часть пропала во время наших переездов из страны в страну, во время наших скитаний...

Последний раз я видел Лену мельком летом 1998-го года, когда на лёгкой коляске вёз по городу своих крошек-детей, и она остановилась со мной. В её глазах до сих пор сияла так и не угасшая любовь ко мне, и не зависть, не обида, а радость за меня, за то, что я устроил свою личную жизнь вопреки всем тварям из преисподней земного мира.

           КОНЕЦ РОМАНА

         (сокращённая версия)

Первая редакция: 1986. Вторая редакция: 1993.

ПРИЛОЖЕНИЯ

В довершение расскажу о таких событиях, которые предвещали

наступление будущей "новой эры", то есть, запланированного и

предсказанного мной тэтчеризма-неосталинизма. По всей Белоруссии принимались постановления, ограничивающие и вообще препятствующие проникновению населения в леса; вдоль автомобильных и просёлочных дорог, прорезающих лесные массивы, красовались объявления: проезд и проход в леса запрещён - и следовали объяснения.

К тому времени в странах Запада уже полностью отрезали население от живой природы, поставили сетки, заградительные заборы, лишающие доступа к лесу, к рекам, к берегу моря, к горам. Действия советских властей точь-в-точь копировали эту уже проторённую дорожку, и чувствовалось, что весь мир теперь уже управляется из одного и того же центра талмудеями.

Как правило, ссылались на лесные пожары, на опасность таковых. Штрафовали - в основном, водителей машин, не отреагировавших на объявления или на шлагбаумы на лесных дорогах. В газете "КАМУНIСТ" было напечатано постановление горисполкома об ответственности владельцев частных домов за уборку прилегающей к частным домам территории, включая тротуары и даже часть мостовой. Это уже копировало даже не западноевропейские, а чисто американские и израильские муниципальные законы. В Израиле и в США часть городские властей решала проблемы подвластных им муниципалитетов таким вот образом.

Тем временем, как и предупреждала Алина, началось строительство

нового здания КГБ, которое пристраивали к старому, но оно выглядело гораздо длиннее старого. Это ещё раз доказывает, что всё, что мне говорила Алина, абсолютно достоверно. Не врал мне, оказывается, и Куржалов, поведавший в своё время, что под зданием КГБ ещё три этажа - под землёй, что от здания КГБ идут подземные ходы и помещения под землёй, расположенные под мостовой и под домами на противоположной стороне улицы. Когда рядом со старым зданием вырыли котлован, я из окна райисполкома, где находится отдел культуры (в котором мне приходится бывать), увидел, что ниже фундамента здания КГБ расположены одно над другим два окна, соответствующие двум этажам, а под вторым снизу окнам виднелся край третьего, скрывавшегося под землёй. Зачём нужны под землёй окна, мне невдомёк, но факт в том, что слова Мони подтвердились.

Из окна райисполкома мне удалось увидеть ещё и то, что вместе с фундаментом для здания КГБ строили ещё какую-то шахту, в верхней части которой сделали помещение, и в нём дверь, прозрачную, из оргстекла. Я видел также, как между старым зданием КГБ и этим, новым, на уровне второго этажа, установили какую-то железную платформу с идущими вдоль периметра её поручнями, которую стали там закреплять. Больше я наблюдать тогда не смог.

От строящегося здания КГБ к зданию новой телефонной станции, строящейся в соседнем - моём - дворе проложили траншею, которую заполнили множеством проводов. От КГБ такая же траншея прошла и к соседнему с ним шикарному особняку XIX века, где расположен отдел Здравоохранения - от бобруйского горисполкома. Но это было гораздо позже описываемых событии.

Огромный парадный вход с козырьком над ним теперь помещался в пристройке между новым и старым зданиями КГБ. Стены нового здания КГБ сделали внушительной толщины, а стены парадного входа были ещё более мощными, с обеих сторон от входа были ниши.

Я уже писал на страницах предыдущего тома моего дневника, что я установил существование в номерах телефонов закодированной информации. В номере телефона зашифрованы данные (указывающие на район города, в котором установлен данный телефон, на социальный статус владельца и даже на его профессию в некоторых случаях, не говоря уже о том, что дифференцируют служебные телефоны и личные).

Теперь же я точно узнал, в каких именно сферах, и в каких именно случаях в номере телефонов зашифровывают ту или иную информацию, и что она означает. Мне стало известно, что к большинству частных телефонов детализированное кодирование информации не применяют. Другое дело - телефоны, связанные с армией, правительственными органами, с КГБ, МВД, внешнеполитическим ведомством, и т.д. Тут есть определённая система, и большинство её деталей мне известны.

Теперь а узнал кое-что и об истории возникновения такой системы. Она начала появляться в шестидесятые годы. В те же годы она была усовершенствована и дополнена. Первая разработка такой системы принадлежит ещё ЧК и Дзержинскому. При Сталине, шифровка в номерах телефонов производилась, но в системе её произошла путаница, было множество несоответствий и накладок. В шестидесятые годы систему снова стали упорядочивать, к концу 60-х реконструкция её была, в основном, завершена.

В семизначных номерах первая цифра (это касается телефонных номеров Москвы, Ленинграда и Киева) указывает на район, две следующие цифры показывают, к какой телефонной станции или подстанции относится абонент, в четырёх последних цифрах зашифровано, является ли данный телефон государственным или частным, а если это личный телефон, то в номере телефона изредка могут быть зашифрованы сведения о социальном статусе владельца, о его месте в структуре общества, о его профессии, и, если он работник партийного аппарата, руководитель предприятия или сотрудник МИД, то могут быть закодированы более подробные сведения.

Есть и другое прочтение: первые две цифры означают район, две следующих - подстанцию, три последних включают зашифрованную информацию о владельце. Но это сути не меняет.

А суть состоит в том, что телефоны партийных организаций в Москве, например, а также телефоны управлений крупных предприятий и особо важные квартирные телефоны имеют:

а/ четвёртой цифрой "2" или "3", или "0";

б/ повторение одного числа (7171) в последних четырёх цифрах;

в/ цифры "03" либо "30";

г/ хотя бы одну цифру "6" из последних трёх;

д/ если после четвёртой "2-йки" следует "9" или "8", они могут исключать значение цифры "2";

ж/ две цифры "4", или сочетание последних трёх цифр типа 434 или 734 указывают на милицию, а две цифры "7" или тип 7817 - на госбезопасность; то же можно сказать и о цифрах "1" и "3", находящихся рядом.

В Ленинграде система шифровки в номерах телефонов немного другая, более простая, но, в общем, в моих достижениях по дешифровке информации, заключённой в номерах телефонов крупнейших городов Союза, признаюсь, ещё много белых пятен.

Гораздо проще расшифровывается информация, заложенная в номерах телефонов менее крупных городов, например, Минска. Так, например,"22","23","25","27" и "20" в начале номера телефона указывает на то, что это номер телефона, установленного в

центре Минска: от вокзала до цирка (или до площади Победы).

Цифра "22" в начале номера указывает, что чаще всего это телефон предприятия (управление, директор, завком, профком, комитет комсомола, зав. отделом и тому подобное), или что это домашний телефон высокопоставленного работника, партийца, историка, деятеля культуры и тому подобное.

Следует заметить, что цифра ".....2" может входить первой в номер телефона и не особенно выдающегося человека; в таком случае, нужно ориентироваться по следующим четырём цифрам, как - опишу дальше.

Число "27" в начале номера телефона указывает на то, что обладателем данного телефона может быть сотрудник госбезопасности.

Число "20" указывает на то, что данный телефон установлен в непосредственной близости от министерств либо принадлежит человеку, связанному с министерствами, особо заслуженному пенсионеру, может быть, работнику науки.

Числом "23" в начале телефонного номера снабжены:

а/ телефоны, расположенные дальше Центрального книжного магазина, по проспекту Машерова, недалеко от ГУМа, консерватории;

б/ телефоны, расположенные в некоторых административно-государственных учреждениях, например, в Союзе Композиторов;

в/ число "25" в начала номера телефона, указывает на Министерство, на отдельные кабинеты партийных учреждений, т.д.

Однако первые две цифры ещё не решают окончательно, принадлежит телефон. Важную роль в определении принадлежности телефона играют и последние четыре цифры. Если первая из них цифра "6", то это говорит в пользу того, что данный телефон установлен в государственном учреждении, в какой-нибудь приёмной, у министра, и так далее.

Если за одной из последних четырёх следует цифра "2" или "3", это усиливает возможность принадлежности телефона к телефонам государственных учреждении либо к телефонам личного пользования высокопоставленных работников.

То же можно сказать и о сочетаниях типа "7976", где первые цифры каждой группы из двух цифр идентичны. типа "6979", тем более, что взаимное соседство цифр "7","9" и "6" подтверждает предыдущие предположения.

Цифра "6" сама по себе указывает на важность данного телефона.

Присутствие 2-йки или 4-твёрки в номере частенько говорит о том, что это не телефон учреждения, а телефон предприятия. В номере такого телефона часты "средние цифры" (не "большие" и не "маленькие") - "4", "5" или сочетания типа "3427", может быть цифра "6", чаще, когда телефон установлен в кабинете начальника. Однако в телефонных номерах предприятий эта цифра присутствует гораздо реже, чем в номерах учреждений (не стоит сравнивать телефонной книге, где "недостаёт" очень многих номеров).

Число "44" в начале номера телефона города Минска означает, что телефон этот находится на Козлова, и то же касается числа "33".

"66" в начале: это район парка Челюскинцев или Зелёный Луг, "48" - может быть Серебрянка - и так далее.

Число "13" в номере, в последних четырёх цифрах, может указывать на сотрудника госбезопасности.

Ещё проще выглядит дешифровка телефонных номеров Бобруйска.

Так же, как в Минске, в квартирах особо важных работников и в кабинетах особо важного начальства установлено по несколько телефонов с разными номерами.

В экстренных случаях могут устанавливаться телефоны без номера.

Так же, как и в Минске, преимуществом автоматической междугородней телефонной связи пользуются те телефоны, которые установлены, в основном, в центре.

Из телефонов-автоматов выйти на обычную междугородную телефонную автоматическую связь нельзя. Но зато предусмотрена связь из них через специальные междугородние коды.

Телефоны военных частей, многие квартирные телефоны военных при попытке дозвониться на них из других городов не набираются.

Вот некоторая информация о телефонной системе Бобруйска.

При наборе цифр 9-9-2-1-4-5-3 в телефонной трубке возникает первичный зуммер, после чего можно опять звонить на любой телефон. Зато если телефон, на который звонишь, снабжён исключительно редким в СССР даже для особых телефонов определителем номера, после этого кода твой телефон "не пропечатается".

Есть и другие сочетания цифр, приводящие к тому же.

Один из выходов на военную подстанцию (телефоны штаба Армии и так далее) - это 7905.

Военная городская - междугородняя - связь осуществляется через выход 727. Это система ВВС.

795 - это также армейский выход.

793 - автономный выход.

Железнодорожные выходы - это 7204 (коммутатор) и 7204, а также 792 и 797-2.

Армейский выход на межгород - это 792953.

Подстанция БШК - 394.

3928 - выход на межгород через БШК.

797 - подстанция Фандока.

310 или 300 - район РТИ.

795-подстанппя РТИ.

Специальные выходы - 733 - партийные учреждения, 72 и 73 также государственные учреждения либо квартиры аппаратчиков, 777 -служба госбезопасности, 71-личные телефоны имеющих отношение у МВД людей.

На некоторых предприятиях и в некоторых учреждениях телефоны имеют прямую связь с отдельными городами.

Это называется "телефон подключён к "вертушке".

Коды "вертушек" следующие: 4-4 Могилёв, 4-2 Минск, 4-0 Москва.

Колхозы и совхозы, деревни и посёлки Бобруйского района имеют также определённые выходы: Богушёвка - 9383, Брожа - 974, Воротынь - 9355, Глуша - 943 или 944, 904 или 942, Дойничево - 9363, и так далее.

Показатель принадлежности телефона высокопоставленному работнику госучереждения либо особо важному человеку, и т.п. в городе Бобруйске следующий (это касается в первую очередь телефонов, установленных в центре города и начинающихся на "7"; в Бобруйске есть телефоны шестизначные и семизначные, но пока их

трогать не будем):

1) вторая цифра пятизначного номера:
а/ "2";
б/ "3";
в/ в номере есть хотя бы одна цифра "6";

2) рядом находятся два "0" /напр. 79005 или 74000/;

3) каждая группа цифр после первой начинается одинаково, напр. 76467;

4/ в каждой группе цифр есть по две одинаковых: 30044;

5/ обе группы составляют одно и то же число: 77070;

6/ в номере присутствуют "0" и "6" в любой последовательности;

7/ в номерах телефонов сотрудников КГБ таким определительным признаком могут быть "03", "08" или "09", а ещё вернее, когда есть сочетание 409 или 1309; равный этому по силе признак - две либо три цифры "7" в сочетании с цифрами "8", с числом "03", "4"; в "служебных" номерах милиционеров, установленных у них дома - присутствие в номере телефона "0" (нуля) и "4" (четвёрки) или хотя бы четвёрки.

В номерах телефонов поликлиник или "особых" личных телефонов врачей - цифра "7".

Все проверки данных выводов по телефонной книге были абсолютно положительны. Из нескольких десятков телефонов (сорок пять номеров) только три как минимум и пять как максимум не совсем совпали с данной схемой.

Данная схема приведена здесь со всеми неточностями и ошибками, несмотря на то, что чуть позже два человека (армейский генерал, возглавляющий службу военной связи, и сотрудник органов, связанный с "кодировкой") уточнили и дополнили мои знания. Важно представить накопление знаний в этой области в процессе. Более точные выводы и схемы представлены в следующем из этой серии романов.

Далее мной была установлена возможность подслушивать любой

телефон с любого, набрав специальный код (начальный), к которому добавляются ещё несколько цифр, набор которых зависит от того, к какой линии относится данные абонент.

Самый простейший способ подслушать какой-либо телефон: выйти на определённую линию, не заканчивая набора всех цифр номера телефона.

Так, например, чтобы подслушать с л у ч а й н ы е разговоры райисполкомов, райкомов партии и других партийных учреждений, в

одном случае нужно набрать 733. Тогда можно подслушивать разговор по тому телефону, который первый "выйдет" на данную линию. Прослушивается только один разговор.

Если эти записи попадут в чужие руки, то пусть тот, к кому они попадут, не думает, что, если я знал о возможности подслушивать, я пользовался ей. Я не подслушивал и не собирался подслушивать партийные разговоры по телефонам партийных учреждений.

Набирая 777, мы получаем возможность подслушивать госбезопасность. Всё это говорит либо о несовершенстве телефонной системы региональной телефонной сети, либо о намеренно оставленных "окнах".

Ещё раз повторю, что я не подслушивал телефонных разговоров, я только проверил, возможно ли это, наткнувшись на начала разговора, и сразу же отключаясь.

При наборе т а м номера, в трубке слышно характерная "прокрутка" диска, потом гудки, затем начинается разговор. Для того, чтобы подслушивать конкретный телефон, нужно набирать до двадцати цифр.

Кроме междугородных телефонов-автоматов на телеграфе, существует автоматическая телефонная связь с телефонов личного пользования, а также ряд льготных междугородних кодов.

Начнём с военных.

Через военный коммутатор можно выйти на телефонистку, которой можно назваться, например, полковником Ивановым, но для этого надо знать пароль коммутатора, например, спрашивать, когда на том конце провода поднимут трубку: "Берёзка?"

После выхода на телефонистку можно попросить её соединить тебя, например, с "Радаром", зная, что "Радар" - это такой-то город. Когда с "Радаром" соединят, можно назвавшись опять же полковником Ивановым, попросить телефонистку "Радара" соединить тебя с городом, назвав номер телефона, с которым будешь говорить.

Зная названия и позывные телефонов военных частей разных городов, можно звонить практически в любую точку Советского Союза, прямо в кабинет военному министру. Единственное затруднение может состоять в том, что телефонистка не захочет соединить с городом или по линии звонить будет не полковник, а, скажем, генерал

Могут также спросить номер телефона, с которого звонишь. В этом случае можно назвать любой номер любого военного телефона, имеющего выход на данный коммутатор. Но надо помнить, что в некоторых случаях военные пользуются определителем номера; поэтому лучше экспериментировать из телефонов-автоматов.

Я знаю позывные Минска, Москвы, Баку и Смоленска, но приводить я их тут не буду.

Кроме военных льготных линий существует специальная правительственная телефонная междугородняя связь двух типов, так

называемая ВЧ. Первый тип её - набрав коммутатор, попросить соединить с нужным городом. Второй тип - безкоммутаторный, когда

соединяешься сам путём набора начального кода-выхода на

межгород - и вторичного кода - кода города.

Существует междугородная железнодорожная связь; набрав коммутатор, можно попросить коммутатор другого города, а ту телефонистку попросить соединить тебя с городским номером телефона; телефоны железнодорожных служб и личные телефоны железнодорожников имеют специальные трёхзначные номера, на которые через коммутатор можно позвонить из любого города республики.

Существует междугородная связь КГБ, милицейский междугородний код, почтовый, два кода, принадлежность которых определённой организации мной не установлена, а, может быть, и другие.

Большинство кодов из городских телефонов-автоматов не набираются.

Но я знаю код из восемнадцати цифр, путём которого можно звонить в другой город из обычного городского телефона-автомата.

Существует и более простой код - выход на межгород - в Бобруйске из трёх цифр. После третьей цифры раздаётся длинный гудок. Тогда набираешь код города точно так же, как на телеграфе, когда звонишь из междугороднего телефона-автомата. Никакого счёта не приходит, значит, звонишь бесплатно. Этот же код можно набирать из телефона-автомата, и звонить бесплатно в любой город. Я-то не злоупотребляю этим, зато знаю, что сотни людей ежедневно используют эти привилегированные каналы междугородней телефонной связи в личных целях. Среди этих людей - работники партийного и советского аппарата, работники связи, военные, так далее.

Государству это обходится в одном только более ни менее крупном городе в миллионы рублей, как сказал мне специалист.

Лично я не берусь судить о цифрах, в которых выражается ущерб, наносимый государству. Замечу лишь, что сын соседей моих родителей, военный, звонит из Ташкента своим родителям по служебному телефону и разговаривает часто по полчаса, а то и по часу. Три минуты разговора с Ташкентом из Бобруйска стоят более семидесяти копеек. Ущерб, наносимый этим человеком, подсчитать нетрудно.

Интересно, что простейший код, упомянутый мной выше, из трёх цифр, ни в одном из городов, где я пробовал его набирать, кроме Бобруйска, сейчас не набирается. Это весьма интригующе.

Мой интерес к телефонной системе пробудили злоупотребления, которые, как мне казалось, связаны с моей персоной: разные "штучки" с моим телефоном, фиктивные счета, приходившие на мой адрес, которые меня заставляли оплачивать, отключение моего телефона с целью нажима на меня, или тогда, когда хотели, чтобы кто-то конкретный не дозвонился мне, множество других, самых

разнообразных фокусов с телефоном, которые производились с лёгкостью и без всякого зазрения совести со стороны тех, кто не

открывал своего лица, но становился мне всё более и более знаком, кого я узнавал по почерку.

В заключение могу сказать, что я научился звонить по коду в Польшу. Но думаю, это не все возможности, которые "предоставляет" телефонная сеть нашей стране.

Любители символики и большие знатоки кодировали, информации не оставили в покое и автомобильные номера. Принадлежность машины к КГБ определяется таким образом: 18 в номере, средний чин, 28 -нервостепенной значимости, 38 - прикладное значение, 13 -вспомогательное значение (всё это в любом порядке). Возможно, это не так, и тот, от кого я получил эту информацию, просто надо мной пошутил. Но в номерных табличках машин КГБ, список которых, точной и проверенный (теперь уже расширенный и дополненный машинами не только бобруйского, но и могилёвского, минского и брестского отделений КГБ), уже давно в моём распоряжении, эти цифры встречаются достаточно часто.

Милицейские "Жигули" содержат в своих номерах цифру "4" (включая некоторые личные машины), "Москвичи" цифру "4" либо числа "41", "81","37" и "78".

Служебные милицейские машины общего назначения снабжаются по вел Белоруссии одними и теми же буквами: МИМ.

В номерах остальных машин также зашифрована некоторая информация: о том, личная машина или государственная, о марке и модели машины, а в некоторых случаях - о социальном статусе владельца.

О том, как расшифровывать эту информацию, объясняется в моём дневнике позже, и эти записи вошли в следующий "дневниковый" роман.

Дом, где живёт Хачатуров Игорь, мой барабанщик, где соседом его является сотрудник КГБ (упомянутый Болбас), буквально начинён внештатными и сотрудниками КГБ, милиционерами и теми, кто имеет хоть какое-то (хотя бы косвенное отношение) к МВД и КГБ. Мне стало ясно, что это далеко не случайно. Я понял, что специально создаются такие зоны, которые являются опорными пунктами и КГБ, а вместе с ним и всех реакционных сил, и самого режима в его худших проявлениях.

Концентрация людей, связанных с КГБ, в одном месте, создаёт там особую атмосферу, атмосферу, в которой происходит сильнейшая обработка всех, живущих там, круговую поруку и круговой надзор.

Молодёжь, живущая и воспитывающаяся там, получает особую "закалку", придавая молодым людям набор особых качеств.

Из них воспитывают послушных исполнителей, не задумывающихся над тем, справедлив ли приказ и обладает ли он силой морального права, в них создают культ подчинения силе, бездушному схематизму иерархии подчинения и преклонением перед жестоким аппаратом Организации.

Но и этого кажется мало авторам таких районов. Для того, чтобы закрепить полученные на дворовом и семейном уровне представления и установки, о н и используют в обработке молодых людей из такого района службу в армии, где, как правило, дети такого

вот "опорного пункта" служат в специальных войсках: в десанте,

в войсках МВД, часто охранниками трудколониях.

Игорь Хачатуров, Сергей, живущий в том же подъезде, Слава Ломов, Бродовский, живущий в доме рядом, другой сосед Хачатурова, его друг из того же двора - все они служили в войсках МВД.

Установить границы этого "опорного пункта трудно, но, примерно, это двор - два двора, а, может, чётко очерченных границ и не существует.

Другой такой ''опорный пункт", как я давно и подозревал, находится на Фандоке.

И тут, так же, как и на Орджоникидзе, тесно спаянный коллектив одного огромного двора. И тут специфическое, особое отношение подростков и юношей к взрослым, живущим в том же дворе. Всё это вовсе не значит, что ребята, с которыми я играл, непосредственно работали в КГБ, но вполне ясна их общая настроенность и специфика их коллектива в связи с вышеописанным.

Примерно в это же время фотографию, где работает мой отец, посетил коротко остриженный парень странного поведения. Оказалось, что это был один из осужденных по делу убитой ранее девушки Риты, о котором я уже писал в своём дневнике, в одном из предыдущих томов. Там же я высказывал предположение о фальсификации фактов следователями, и о поверхностности судебного разбирательства и "скоропостижности" приговора. Я высказал также мысль, что осуждены второстепенные фигуры, а убийцы остались на свободе.

Суд тогда приговорил троих обвиняемых по этому делу к расстрелу.

Теперь выяснилось, что настойчивые требования сестры этого парня, посылаемые в высшие судебные инстанции, а также её связи возымели действие, и через год дело было пересмотрено.

В течение этого времени удалось откладывать казнь этого несчастного, которого тоже приговорили к расстрелу. Двух других (которые оказались невиновны в смерти Риты), по словам этого парня, расстреляли (привели приговор в исполнение).

Удалось доказать невиновность всех троих, но поиски истинных виновников пока не увенчались успехом.

Осенью же мне стало известно, что в Титовке, где живут цыгане,

была произведена облава на лошадей. Милицейские посты были

установлены по всей Титовке, где живут десятки тысяч цыган, милиция и люди в штатском заходили в каждый двор и уводили лошадей. Были обшарены все дворы, а также поле за Титовкой.

Не нужно напоминать, что значат лошади для цыган. Ведь лошадь для

цыгана - символ его национального духа, это его душа, это его связь с прошлым своего народа.

Я видел ещё совсем недавно характерные цыганские подводы с ажурными бортиками, на которых раззевались цветные мягкие ленточки. Две лошади, "цыганские" лошади, бежали, впряжённые в повозку, а впереди возлежал обычно в царственной позе празднично одетый и гордый цыган. Отобрав лошадей у цыган, совершили тяжёлое преступление против этого национального меньшинства, его традиций, образа жизни, культуры и быта.

Как-то мне пришлось разговаривать с одним человеком лет пятидесяти, который рассказал мне весьма интересные вещи. Он рассказал о зверствах ОГПУ при Сталине, до войны, о том, что острие этих зверств в Бобруйске было направлена против евреев, которые формировались в особый этнос. Евреев было в Бобруйске большинство, поэтому, разумеется, репрессии их больше всего и коснулись, но и проводили эти репрессии сотрудники госбезопасности еврейского происхождения, которые, похоже, проводили политику "мирового еврейства".

Конечно, в ОГПУ работали не только евреи, хотя их там было большинство.

Мой собеседник рассказал мне о сотруднике ОГПУ в 30-х годах, о неком Василии, который, по его словам, сам избивал арестованных, среди которых было много евреев, и убил однажды, без всякого суда и следствия, одного сумасшедшего-еврея. Об этом же Василии я слышал и от других людей, и использовал это в своей пьесе "Анатомистический крест".

Из крайне интересных источников мне открылась широкая картина хитрой "про-еврейской" политики высшего руководства СССР, проводимой в интересах "мирового еврейства" против евреев СССР. В первую очередь власти стремились к объединению еврейской верхушки не на основе культурно-этнических, языковых (язык идиш), или национальных компонентов, но на основе талмудейских, корпоративных, психологических, геополитических. Для этого, с одной стороны, проводилась политика ассимиляции, а с другой чинились препятствия к тому, чтобы ассимилированные "влились" в славянские народы, став частью русских, белорусов, украинцев.

Я узнал из разных источников, что принудительная ассимиляция евреев как политика была разработана ещё при Ленине. В двадцатых годах, а впоследствии, когда стали ликвидировать политику НЭПа, в Бобруйске частные предприятия ликвидировали более тщательно и быстрее, чем в других городах, потому что небольшие мастерские тут являлись "рассадниками еврейского мироощущения и еврейской культуры".

Всё это служило интересам элиты "мирового еврейства". Те же руководители (как, например, Хрущёв), которые вели игру против "мирового еврейства", совершенно не представляли себе, что такое евреи, в каких условиях и почему они могут представлять опасность, как и почему они в любой среде и государстве постепенно захватывают ведущие позиции, становясь во главе контроля над державой, и в чём заключается их организованность. И поэтому Хрущёв и другие продолжали политику агентов мирового талмудизма Ленина и Троцкого, Кагановича и Берии, не понимая её сущность и двойственности. И закрытие в СССР еврейских клубов, синагог, школ играло только на руку Израилю, сионизму и вождям талмудистов.

Из тридцати трёх бобруйских синагог не оставили ни одной. Еврейские школы с преподаванием на языке йидиш, которых было девять или десять, в начале тридцатых годов стали закрывать, а к середине тридцатых годов не осталось в Бобруйске ни одной еврейской школы.

На это время пришёлся разгул "еврейского террора" (потому что в репрессивных органах большей частью работали лица еврейского происхождения).

Время, когда ночью приезжала машина, человека выводили из дому, забирали - и этого человека больше не видели, коснулось и евреев, причём, репрессии были направлены в первую очередь против йидишистской культуры, что в точности повторяло политику фашистской Германии. И только когда Гитлер стал безоговорочно поддерживать сионистское движение и перевод службы в синагогах с немецкого языка (с йидиша) на "иврит", в СССР отказались от поддержки сионизма и его целей...

Продолжение размышлений на эту тему: в следующем романе цикла.

================================================