Лев ГУНИН
CKAMEЙKA
В этом сквере тридцать градусов выше нуля по Цельсию.
Вдоль аллеи прохаживается старуха с палочкой. Она стучит по асфальту концом
своей "клюки", как будто хочет исторгнуть из-под земли добрых или
злых духов.
Увы, ничего не поможет: мест нет.
На скамейках сидят вспотевшие - загорелые и
незагорелые, - размякшие, горячие, усталые от жары люди. Одни лижут морожено,
бросая взгляды на всё сразу, другие читают газеты, третьи вяло
переговариваются.
Вот вдоль аллеи прошёл высокий молодой человек с
книгой. Заметил место подле тощего старика, подошёл и плюхнулся на скамейку.
Открывается книга. Глаза сидящего напротив мужчины резко прищуриваются и
устремляются на обложку - на заглавие. Молодой человек приступает к чтению.
Слева на край, предварительно ощупав его, садится толстая,
красная пожилая дама.
Мимо прогуливаются парни с девушками, держа друг
друга за руки, за талии, или - обнимая за плечи, или - сцепившие пальцы за спиной.
Молодой человек подносит глаза от страницы и лениво провожает взглядом дородную
девку с обнажёнными плечами и выпирающим из обтягивающих джинсов упругим задом.
Цыганка, утвердившаяся между аллеями на траве газона, заталкивает руку в карман
платья по самый локоть, и, порывшись там, достает несколько мелких монет, затем
откуда-то сигарету - и закуривает.
Мужчина с краю сворачивается калачиком, кладёт голову
на спинку - и застывает так с открытыми глазами.
По аллее дефилирует импозантная парочка в джинсах
"Wrаnglег" и оба - он и она - с цепочками на запястьях. В самом
конце, у туалета, собралась толпа. Мужчины сгрудились у одной двери, в то время
как женщины у другой выстроились в цепочку. Они поправляют ежеминутно джинсы и
брючки и беспрерывно одёргивают кофточки.
Вот ещё одна проплывает в дверной четырехугольник. А
в окно, что рядом с дверью, видно, как - ниже - другая, уже в туалете,
открывает кабинку, протискивается в неё и, став ногами на две железки внизу,
задирает платье.
Сзади, с Дерибасовской, нахлынула новая волна народа.
Трудно представить себе, что там - вплотную друг к другу - движутся тысячи,
десятки тысяч людей; море голов не пересыхает. Под палящим солнцем, на
тридцатидвухградусной (что бывает не так часто) жаре движется в толчее и
сутолоке необозримая масса человеческих тел. А здесь, всего в нескольких шагах
оттуда, редкие, занятые сидящими, скамейки на ножках - и одиночное, мизерное,
гуляние вдоль аллей.
Вот бурлящая на главной улице Одессы волна накатила,
разбилась о границы сквера и втолкнула - в качестве излишка (брызгами своей
лапы) - новую порцию: небольшую группку индивидуумов. Четверо из них сразу же
расселись на соседней скамейке, а двое - две юные леди или мисс - подсели к
молодому человеку с книгой и матроне в летах, восседающей с самого краю.
Мужчина напротив снова распрямил ноги и, положив ладони рядом с собой, принялся
смотреть вбок. Поднялась толстая красная дама, словно по команде уступая место
женщине лет тридцати, к которой тут же подсела знакомая с ней пожилая еврейка.
По перпендикулярной аллее, направляясь к скамейке,
еле двигалась дрожащая, сморщенная старушка, прихрамывающая на одну ногу и
что-то беззвучно шепчущая бескровными, синими на пергаментном лице, губами.
Одетая в зелёный, видавший виды, потертый, но без дыр "болоньевый"
плащ, на голове - платочек, одну руку она с трудом, неумело и нелепо - боком -
выгибала наружу.
Парень с книгой сдвинулся вбок, оставляя между собой
и пожилой еврейкой маленькое местечко.
"Смотрите, какая старуха идёт, - проговорила
молодая женщина, сидящая теперь на самом краешке. "Да, - откликнулась её
собеседница, опуская обнаженную до плеча руку с дряблой кожей зачем-то на
сумку. "Она, наверное, хочет сесть, - проговорила снова первая, видя, как
та направляется - со всей очевидностью - прямо к скамейке. - "Может быть,
- неопределённо откликнулась пожилая. - "Или подаяния просит? - словно
сама себе задала вопрос молодая, когда старуха была уже в двух шагах от
скамейки. - "Наверно: вот, видите, выставила руку вперёд". -
"Так она подаяния просит или хочет сесть? - снова спросила молодая, в то
время как старушка уже стояла рядом со скамейкой, шепча что-то беззвучно своим
беззубым ртом, своими синюшными губами. "Наверное, подаяния просит, -
ответила женщина на свой собственный вопрос.
Как бы поощряя её догадку - в подтверждение её слов
подошедшая интенсивно зашевелилась, выражая на своих губах какое-то подобие
улыбки, сумела справиться со своей правой рукой, выдвигая её вперёд, слегка
кивнув головой.
Молодая достала и бросила в открытую ладонь десять
копеек и несколько медных монет. Пожилая также опустила туда копеек шесть;
парень с книгой вытащил из пиджака две монеты и бросил их в старушечью ладонь.
Та чуть слышно прошептала слова благодарности и словно растаяла, двинувшись
дальше.
- Вот так мне жалко, так я жалею таких, - сказала молодая
женщина.
- Да, - неопределённо отозвалась еврейка.
- Одета вроде бы неплохо - добавила она через минуту. -
- Живёт, наверно, одна. -
- Да...
Мужчина напротив поворачивается боком и снова
устремляет свой взгляд куда-то вдаль. Пересекая аллеи, проходят два парня,
кучерявые, оба прыщеватые и смешливые. Оба растягивают - каждый - свой рот в
неприятном, коротком смешке. Две молодые женщины, говорящие по-литовски,
кончили слизывать мороженое, переглянулись, и, видимо, договорившись о чём-то,
встали, выбросили бумажки от мороженого в урну - и ушли.
Пожилой человек садится на то самое место, которое
они только что занимали, закуривает, достаёт газету - и принимается за чтение.
Он сидит так с газетой некоторое время, потом вынимает откуда-то булку и,
отрывая кусочки, швыряет их на асфальт. Слетаются голуби. Молодой человек с
книгой отрывает от страницы глаза и смотрит на голубей. Более ловкие воробьи -
подлетают, выхватывают кусочки хлеба и, отщипывая от них крохи, сглатывают в
стороне. Подлетают две чайки и, с тревожащим душу криком, принимаются за еду. А
пожилой мужчина всё бросает и бросает...
На соседнюю слева скамейку приземляется группка из
трех женщин с девочкой. Одна из них достает (обнимая напарниц) бутылку - и
пытается пить из горлышка. Персонаж с книгой закрывает её и смотрит куда-то
вдаль.
На соседнем конце скамейки собралась группка пожилых
и старых евреев. Один из них вынимает газету и - вслух - начинает читать. Голос
у него равномерный, выразительный и приятный, и в первую минуту создаётся
впечатление, что в этом негромком гуле голосов кто-то включил радио. Он "вещает"
с некоторым акцентом; так произносят слова старые латыши, хорошо говорящие
по-русски:
"Государственный Департамент США обещал рассмотреть и уладить этот сложный
вопрос". Не глядя на него, можно представить себе бодрого, жилистого,
сухого старика; живого, с острыми чертами и длиннорукого. "Ким цу гейн, -
говорит в это время один старик-еврей другому, стоя с ним подле скамейки, на
украинском еврейском жаргоне. - "Ан ойделе менч, - долетают другие слова.
Два старика пожимают друг другу руки (один из них с палкой-костылём и с
нашивками на груди), пожимают руки - и расстаются.
Подходит женщина-украинка с грудным ребёнком: "Подайте,
пожалуйста. Вот на ребёнка. Люди добрые! Вам отблагодарится за это. - Она
шарахается от одного к другому, выглядит испуганно и, очевидно, смущается.
Никто не протягивает руки за мелочью. Пожилая женщина-еврейка раскрывает свою
сумочку, но украинка уже убегает.
Проходят два поп-музыканта, высокие, с кожаными сумками через плечо. Они
выглядят лишними, оторванными от жизни ("сегодня тут - завтра там").
Они безучастны и лениво посматривают на сидящих со своего превосходящего роста
и с сознанием своей вечной "нездешности".
Женщина из троицы слева зашевелилась и, толкнув её,
другая - в белых брючках и чёрных очках - встала и, глядя на девочку, пошла
вперёд. Затем, - уже у э т о й скамейки: остановилась и, позвав
девочку, закричала: "Ирочка, идём, идём со мной, мы купим мороженое".
- Девочка ей отвечала что-то типа "да" или "нет". -
"Идём, идём со мной, Ирочка". - Она оттопырила три пальца и была в
дупель пьяна. Ей так и не удаётся уговорить девочку, и она в одиночестве уходит
по направлению к мороженице.
"Смотри, смотри, сынок, какие молодые, маленькие
голуби, - говорит вдруг женщина с ребёнком, показывая ему на двух чаек.
Мужчина на скамейке
чему-то безмятежно улыбается. Другой, уже давно сидящий напротив, снова
поворачивается боком и застывает, сцепив пальцы рук, опущенных между коленей.
"И как только они
ходят в этих джинсах, - говорит та же молодая женщина, поглядывая на молодого
человека с книгой. - Я их терпеть не могу. Нет, вы поймите меня правильно. Я не
то, чтобы против того, чтобы носить джинсы. Но я не понимаю, зачем в такую
жару... Когда умеренно, другое дело. А носить в такое пекло, когда эти джинсы
врезаются... во все складочки... Нет, я, когда жарко, всегда ношу только
платья".
Крепыш напротив, которому
на вид лет двадцать пять, вдруг пересаживается с места в тени на солнце. Он
хочет сполна осознать, как южное солнце ему нипочём и как он, приехавший с
севера, свежо и уверенно себя чувствует, как будто он один здесь вымазан
холодной краской. И ещё он думает о разных вещах, вспоминая о том, как вчера
вечером, с ноющим желанием опорожнить где-нибудь свои переполненные кишки -
наткнулся в сквере у вокзала (где были полутёмные аллеи и где на скамейках
сидели и прогуливались объятые вожделением парочки) на ступеньки, неожиданно
идущие сверху куда-то вниз.
Здесь было особенно темно,
но он почувствовал, а затем понял, что это общественный туалет. Спускаясь в
кромешной тьме и ощупывая пальцами скользкие кафельные стенки с обеих сторон
ступеней, он двигался, преодолевая отвращение, с осознанием скорого облегчения.
Отсутствие в общежитии, где он остановился, нормальной возможности совершения
томящей и такой насущной для его организма процедуры сделало его нечувствительным
к миазмам и неизвестности. Спустившись вниз, он остановился, и, не зная, куда
сейчас, застыл в колючей темноте, сдерживаемый на месте чувством опасности в
этом странном месте и нежеланием (отвращением) здесь пройти на ощупь. Он смутно
терзался причиной того, отчего здесь не горит свет, и, постояв с пол минуты,
вдруг понял, что он в темноте не один. Боком к нему стоял - еле различимый в
потёмках - человек, и справлял малую нужду. Подойдя к нему, о н тоже
занялся этим, чувствуя под ногами плеск, вызывающий отвращение, и неприятный
резкий запах вокруг. Видя, что его сосед не уходит, он спустился на две мокрые
ступеньки вниз с площадки, уже в совершенно кромешную тьму, и, пробурчав для
чего-то "Даже посрать нельзя", - вышел наверх.
Походив на вокзале и, не
найдя ни одного сортира, он, чувствуя, что вот-вот "взлетит на
воздух" - решился вернуться назад.
Он принял решение
дождаться, подсмотреть, когда в туалете не будет ни души, и опорожниться там
прямо на пол.
Подойдя, он увидел, как туда спустился милиционер с
фуражкой в руке. Послонявшись вокруг ещё и ещё, и, не имея возможности хоть
частично облегчить свою муку (в аллеях в самый неподходящий момент как будто
из-под земли вдруг вырастал кто-нибудь), он, в очередной раз приблизившись к провалу
ступенек, сошёл вниз.
Здесь было, к его невыразимой досаде, уже много
людей. Все они в ряд выстроились возле стенки, а кто-то один стоял спиной в
дальнем углу. Слыша шаги за спиной и чувствуя, что нельзя просто так уйти
отсюда, он тоже пристроился рядышком - как бы для того, чтобы справить малую
нужду. Но у стенки ни у кого "не лилось". Все, что стояли здесь,
тяжело сопели, как будто чтобы стало понятно, что такая обстановка сдерживающе влияет
на условный рефлекс. Сзади раздались шаги, и он увидел, как со спины подошёл
огромный мужчина, обнажённый по пояс, с волосатой грудью, и занял рядом с ним -
справа - оставшееся местечко. Он тоже сделал то, что и все, и начал сопеть.
Чувствуя, что не может побудить себя, молодой человек с севера решил ещё
попытаться, одновременно заметив, что "обнажённый" стал к нему как-то
боком, так, что, в случае чего, залил бы его. Поэтому северянин повернулся и
перешёл к противоположной стороне, к ступенькам. Обнажённый волосатый торс,
попыхтев, тоже перешел и стал рядом, поворачиваясь в темноте. Подгоняя мочу и
уже приняв решение, не дождавшись позыва, застегнуть брюки и выйти наверх, он
вдруг почувствовал, как стоящий рядом внезапно хватает его за член...
При мысли об этом парень как бы очнулся и будто заново увидел себя и
сидящих вокруг в этом сквере. Он непроизвольно дернулся, словно эти люди вокруг
теперь узнали, что произошло с ним, - и осторожно опустил глаза.
По аллее проплыли две подружки, каждая эффектно и на
свой манер выставлял свои телеса.
"Ир вильт гойн цугейн цу им? - спросил
еврей-старик другого, делая ударение на слове "гойн".
Одна из подружек, покрутив задом, свернула налево, а
другая направилась по аллее куда-то вдаль.
Взгляды парня с книгой и сидящего напротив - на
другой скамейке - старшего самца скрестились, и в глазах второго - словно
изнутри - отразилась какая-то муть, в ответ на что зрачки молодого человека
сначала сузились, затем расширились, затем вновь приняли прежний вид. Но в них
проявилась уже новая связь.
Если о н и скрестили свой спор на том, кто
из них д о л ь ш е просидит на скамейке, то я бы отдал предпочтение
парню с книгой. Этот держался ровно, он явно выигрывал по очкам; забегая
вперёд, скажу, что, будь здесь судья, он прервал бы эту встречу и присудил бы
победу молодому сопернику (ввиду его полного преимущества) ещё до окончания
второго раунда.
Со скрипом поднимается пожилая еврейка и, сказав, что
ей надо домой, поднимает свою сумочку и уходит. Пересаживается мужчина с
газетой и хлебом для голубей, перейдя в тень на другую скамейку.
- Идём, идём туда, - два пухленьких мальчика,
очевидно, два братика, никак не могут договориться, в какую сторону им идти. -
Там мороженое продают, - полуобиженно - полунастоятельно говорит другой.
"Давай вынем и переложим, - в это самое время
говорит одна из двух молодых женщин, присаживаясь на скамейку. - Открывай".
Они перекладывают купленные ими товары. - "Осторожно! - раздаётся в этот
момент полувскрик. - Ну, давай; теперь сюда положи." - "Давай
посидим, хочу отдышаться". - Они сидят, разговаривая о том, куда им дальше
пойти. На земле перед ними стоят две большие сумки, а на скамейке ещё одна.
Шикарные девицы прогуливаются по аллеям. Парень с книгой кладет ногу на ногу,
откидывается назад и сидит, устроив книгу на колено и уставившись в неё. Не
спеша, вдоль аллеи проходят две парочки.
Парень-северянин срывается с места, идёт в сторону
туалета; затем оборачивается и шагает назад.
Женщина на краю скамейки поднимается и уходит,
поправляя платье и словно обиженно и гордо несёт голову. Парень с книгой зевает
и смотрит по сторонам; вот он подправил книгу, переложил её на другое колено -
и снова уставился в неё.
На небольшом круглом возвышении посреди сквера (с
крышей, типа беседки), одном из тех, на которых когда-то восседали, играя в
парках и скверах джазовые оркестры, сидят люди, и непонятно, что они там
забыли.
По дорожке прыгают на одной ножке и скачут две
маленькие девчушки с косичками и с бантиками. Их догоняет и обходит подвыпившая
женщина в белых брюках и чёрных очках. Постояв возле скамейки, она садится
рядом с другой женщиной в красной кофте, с которой она распивала раньше
бутылку. Девочка всё так же сидит на корточках перед скамейкой.
Появляется крупный, пухлый человек и, держа в одной
руке носовой платок, поминутно отирает им свою лысину. Опустившись на край
скамейки, расставив-растопырив колени, он сидит так с минуту тяжело дыша, затем
поднимается и идёт дальше.
Слетаются голуби на новую порцию хлеба, подброшенного
всё тем же любителем птиц, устроившимся уже на боковой скамейке. Женщина с
мальчиком (вытирающая ему губы, перепачканные мороженым) поднимаются и уходят.
Голубоглазый паренёк лет двадцати двух - на скамейке напротив - вызывающе
смотрит вперёд, и затем, откинувшись назад, положив обе руки на спинку и
вытянув ноги вперёд, продолжает, сощурив глаза, агрессивно глядеть прямо перед собой.
Он вспоминает, как ночью, под бормотание транзистора и тихий шелест
поворачивающеюся вентилятора, он прижимал к себе худую фигуру длинноволосой
девицы. Он хочет представить, как осязал на своей груди её обнажённые соски, и
животом - её холодный живот, изумительную шелковистость её кожи. Вот он
прижимает за затылок к своему лицу её голову, ощущая под ладонью эти длинные
волосы; они сплетают ноги; её тело толчками, конвульсивно чуть-чуть
продвигается вверх, вперёд, и она начинает стонать. Он представляет её стройные
ноги, упругость её ягодиц, нежную маленькую ложбинку сразу за ними, и жар, с
которым она осыпает поцелуями всё его лицо, повторяя бесчисленное множество раз
его имя...
"Таксист" рядом опускает большой зеленый
арбуз прямо на землю и тычет себе большим пальцем за шиворот. Потом достаёт
огромных размеров платок и начинает вытираться им как банным полотенцем.
"Вы не будете добры сказать мне, сколько часов?
- спрашивает кто-то на витиеватом одесском жаргоне.
Проходят два моряка. Они подтянуты, стройны, и их
голубая с голубым одежда кажется почти нереальной здесь, в этом сквере с
сидящими на скамейках людьми. Две напомаженные, разукрашенные девухи с коробкой
сигарет рассаживаются на противоположной скамейке, закуривают. Таких особенно
много на Приморском бульваре, с грандиозными бюстами и с мужской манерой тушить
зажжённые спички. Обе кладут ногу на ногу и провожают взглядом каждого
проходящего, словно не глядя.
По дорожке двигается - и проходит - дама с коричневым
загаром и в белом платье с вырезом на груди, высоко, прямо держа голову и глядя
в никуда. Цветистая оторочка её платья достаёт ей почти до икр, а вымазанная с
утра кремом кожа кажется маской.
Ветер с моря, лёгкие дуновенья которого долетают
сквозь кусты, и набухший, от жары пластами своими слипшийся воздух, чуть
колеблет материю под крышей круглой площадки-возвышенности, шевелит листья
деревьев, но внизу эти порывы совсем неощутимы. Цветы, растущие за кустами,
выглядят абсолютно неподвижными, но, если присмотреться: заметно, как их
чашечки немного подрагивают при едва ощутимых дуновениях ветерка.
Три голубя снова подлетают и заторможено склёвывают
поредевшие крошки. Больше птиц нет - и только одинокий воробей прыгает на своих
проволочных ножках, как будто он не живое существо, а необыкновенно хитроумная
заводная игрушка.
Проходит (не проходит, а как бы проплывает) худой и
весь как одна большая пружина молодой человек, цветастый и ступающий так, как
будто на него клеят афиши, с копной абсолютно непричёсывающихся рыжих волос. В
карманах его что-то позвякивает, а на лице застыло выражение совершенной
наивности и глуповатого счастья.
Три одесских музыканта, кто с перебинтованными
пальцами, кто с кровоподтёками на костяшках фаланг и под глазами (иллюстрация
суровой жизни одесского лабуха) появляются среди аллеи, в этом наполненном
туристами сквере, как будто среди множества этих приезжих людей собираются
отдышаться от своих напастей. Один из них, с еле заметной растительностью на
подбородке, что-то темпераментно доказывает другим; те слушают, не перебивая.
Парень с книгой снова перекладывает одну ногу на
другую, и продолжает сидеть, склонившись вперёд и переворачивая очередную
страницу.
Поток людей сзади, на улице, не уменьшается. Вот он
снова выталкивает в тихую заводь сквера очередную струйку: разгорячённых от
жары, обеих в головных уборах, женщину - и девушку лет девятнадцати, похоже,
мать с дочкой. Сначала они мечутся, оказываясь в как бы мёртвом пространстве,
перед глазами сидящих на скамейках нескольких десятков людей, пока не исчезают
в боковой аллее, полагая, очевидно (и совершая тем самым ошибку), что в глубине
сквера, подальше от людной улицы, свободных мест должно быть побольше.
Лысый человек с платком поднимается со скамейки,
затем опять садится, достаёт из своей широкой штанины свежий носовой платок и,
промокнув им голову, пускается в путь. На него смотрит, не отрываясь, парень с
агрессивным взглядом, и непонятно, видит ли он его, или этот лысый толстяк
просто оказался точкой фокуса его взгляда.
Очередь у туалета уменьшилась наполовину, но теперь
там стоит группа туристов с огромной величины и численности сумками и баулами,
и это производит впечатление, будто очередь не поредела, а возросла.
Люди с площадки-подиума степенно расходятся: а ведь
именно там теперь самая тень, и, должно быть, лучшего укрытия от палящего
солнца в пределах сквера нет, от чего создаётся впечатление, что у них только
что окончилось совещание. Небо постепенно, еле заметно, но беспрерывно
тускнеет, становясь из ярко-голубого выцветше-голубым, как потрёпанная на ветру
моряцкая рубаха. Где-то очень громко начинает играть музыка, потом резко
обрывается, и кажется, что от неподвижности воздуха некоторые звуки её ещё
висят, время от времени снова повторяясь, и что сквер впитывает в себя эти
отставшие звуки, потом их - порциями - выпуская и выпуская.
Мужчина с газетой и с крошками для голубей
поднимается и, отряхнув газету, сложив её, медленно удаляется, пропадая в
колеблющемся, расплавленном воздухе. Сзади, за спиной у сидящих, на Дерибасовской,
видимо, начали продавать морожено, и оттуда доносятся возгласы неподвижно
стоящих людей. По дорожке медленно, чеканным шагом, марширует морской офицер,
исчезая за поворотом. Две цыганки снова появляются в просвете аллеи и, что-то
темпераментно обсудив, помогая себе руками, исчезают направо. На скамейке
справа появляется молодая матрона с непроницаемым лицом, на треть закрытым
фирменными очками с тонированными стеклами, за которыми её взгляд угадывается,
как будто лежит обесцвеченным на поверхности стекол. Что-то в её лице и позе
настораживает, однако, аккуратность и опрятность её одежды как по волшебству
снимают это ощущение, заставляя снова скользнуть взглядом по её лицу, снова
насторожиться - и снова расслабиться от её собранности и аккуратности. Она
держит руки на сумочке, а рядом с ней, словно не замечая её присутствия,
расселся здоровенный толстяк.
Кинотеатр сзади, на той же Дерибасовской, концертная
площадка во дворе, площадка-возвышенность тут, в сквере - всё это нагревается,
нагревается, и - кажется - разогрелось до такой степени, что скоро взмоет вверх
- и полетит, как наполнившийся тёплым воздухом аэростат.
Невидимые часы в головах у всех отбивают, отстукивают
время, вызывая к жизни тот шелковистый, бархатный свет, который откуда-то появляется
в такую пору - словно прозрачными шторами задёрнули окна; мягкость воздуха
может утомлять, но она никогда не надоедает, умудряясь оставаться всегда новой
и делая всё вокруг теплее и доверительней. Небо над сквером - огромный
циферблат над головой - передвигает свои небесные стрелки, заставляя их
плясать, и с той же колоссальной неповоротливостью-медлительностью охватывает
всё пространство космическим масштабом.
У парня с книгой - то ли от жары, то ли от
беспрерывного чтения - возникает в голове метафора, вызванная (не исключено) той
подавленностью, какую он всегда испытывал от вида потрясающего огромом
небесного шатра: "Эта скамейка - как жизнь. Одни приходят, другие уходят,
третьи проскальзывают мимо... Возраст и пол - только это нас различает. Больше
ничего не существует. Ни богатства, ни физической формы недостаточно, чтобы
абстрагироваться от этих двух констант. Мы вынуждены находиться в одном
жизненном континууме, но безмерно далеки друг от друга. Ничем не поможем друг
другу, и каждый из нас приходит и уходит отдельно. Деля друг с другом жизнь,
эту скамейку, мы парализованы ощущением временности, и потому никогда ничему не
научимся и ничего не достигнем. Сколько бы людей не вставали с неё, скамейка
никогда не изменится. И контроля над тем, кто будет сидеть на ней через час, не
существует..."
Эти мысли никого не волнуют, никто их не слышит. И
открывается, как дверца, предчувствие вечера, хотя жара ни на пол градуса не
спала.
Это тикают синхронно в головах у всех часы жизни...
Июль - август, 1979 года. Одесса
-----------------------
ОТ АВТОРА:
Тут: продолжение темы,
начатой "Выбором" и другими ранними рассказами. Появляясь на свет,
человек уже мёртв: немедленно вслед за рождением стартует умирание. Все
человеческие существа - на улицах, на скамейках, в квартирах - ходячие трупы,
разлагающиеся в движении, различающиеся лишь тем, на какой стадии умирания
каждый из них находится; и какого он пола.
Все эти многочисленные
повторения одних и тех же характеристик-эпитетов (мужчина, женщина, парень,
девушка, старик, старуха (как будто нельзя было написать "голубоглазый
брюнет", или "продавец", или "пьянчужка"): не
случайная тавтология, а служат всё той же единственной цели. Подчеркнуть
ограниченность человеческого существования, его беспомощность и безысходность.
Так же, как у Сорокина, тут подчёркнута принадлежность к одной
"очереди" и отличие одного человека от другого исключительно в зависимости
от места в ней. Впервые Сорокина я стал читать в 2002-м году, а до того никогда
не читал. Единственный его рассказ, брошенный на середине - "Заседание
завкома" - в свое время не произвёл на меня впечатления, и сорокинское
творчество оказалось для меня на многие годы terra incognita.
У Сорокина
задействована иудейская концепция времени. Люди не видят будущего, они его не
знают. Поэтому их взгляд обращен в прошлое. Они всматриваются в него с теплотой
и с надеждой. Сзади, из будущего, на них надвигается Смерть. Очередь - это
модель соизмерения реки жизни с рекой времени. Стоящие в очереди лицом обращены
к прилавку, но своим внутренним взором - в обратную сторону. Именно так мы их и
представляем в рассказе Сорокина. Все иллюзорные интересы вокруг очереди только
скрывают суровую и трагичную правду очереди, её фатализм, её безысходность.
Концепция скамейки по
сути иная. Тут препарируется похожий феномен, но, кроме него, ещё и феномен
круга общения. В этот круг (на скамейку) попадают совершенно случайные люди; их
композиция, сочетание - всё время меняются. Круг общения - это и есть жизнь, в
которую непредсказуемо вталкиваются те или иные индивидуумы, пролетая перед
глазами живущего. Никаких прочных контактов, никаких долговременных связей,
никакого прогноза: все смертны, и час смерти выпадает случайно, непредсказуемо.
В отличие от рассуждений Булгакова, этот феномен не рассматривается тут в
индивидуальном приложении, а раскрывается во всей своей множественности, во всём
своем многообразии, то есть - тотально.
Атмосфера Одессы (где
я провел целое лето - приехав на работу в филармонию, где случился пожар (и
работа сорвалась), а потом устроившись в ресторан музыкантом), южного
курортного города и порта, бесцельность и праздность подавляющего большинства
людей - подчеркивают выраженные в этом рассказе постулаты. Витиеватость
одесской речи, бытование сложных, семантически странных комплексов - отражены в
нём.
______________________
=======================================
______________________
Copyright © Lev Gunin
=============================
