Лев Гунин. Избранная ранняя поэзия. Т. 3

Лев Гунин

     ОРИГИНАЛЬНАЯ
           ПОЭЗИЯ

                 ИЗБРАННОЕ
                         5-6
        --------------------------------

                                                 Моему брату, Виталию Гунину

Лев ГУНИН

PETERBURG
цикл стихов

              A

1.
Темные воды каналов
отражают нависшие стены.

Статуи на пьедесталах
словно синие вены -

времени или другого?
Все равно, не важно.

Под куполом неба слово,
как крышка рояля, влажно.

Проводя рукой - как по клавишам,
по стенам - и по окнам,

слышишь музыку будто бы ржавую,
которая как бы намокла.

И, влажную, как губы,
как эта сырость в воздухе,

пьешь ее смутной глубью -
и уже никогда не рассохнешься.

И - уже никогда не растрескаешь
волн своих мыслей-звуков.

И только неслыханной песнею
возникнешь в невиданных муках.
Март, 1982. Санкт-Петербург

2.
стеклянная глыба рассвета
влажно стоит на столе
вздыбленный воздух
проходит
сквозь площадь
комнаты
в зеркальце
на веревке

ты умираешь

вены умирают твои
лица умирают твои
губы умирают твои
Город

в имя твое затесался
занозой
коричневый звук
венозной коричневой
кровью
мертвого тела

графы твои - мертвяки
развешенные
по углам
твоего
в прошлом великого
мира

только скелет
твой
покачивается
на водах
Невы
и залива
мертвая красота
украшает тебя
Март, 1982. Санкт-Петербург-Бобруйск.

3.
Вымя звериное
набухает
от прилива
бешенства
молока.
Звериная сущность
каплями
падает
с неба,
насыщая
нас,
ее детенышей
и зверей.
Эта дождливая
сырость,
небесная
слизь, -
капли вымени
Неба,
капли ее
молока.
Рыком звериным
рвем мы грудь
поражая
пространство
нашей злобой
природной,
детищем
пустоты.
Скалы, пещеры,
подземная
смрадная
мерзость
правит нами,
отпрысками
Тщеты.
И на стенах
зданий
играют
глумливо
блики
подвальных
расстрелов,
отполированных
простреленных
черепов.
Апрель, 1982. Выборг.

4.
Дьявол склонился ко мне ночью
на подушку.
Это был такой маленький
чертик.
Его глазки были каждый с точку
или с мушку,
или с маленький, на ремешке, кортик.

Он шептал мне: "пройдись по улицам" -
и плакал.
И плакали слезы-мушки.
И я видел, как личико хмурится,
и капал
мед на его розоватые ушки.

И воск из посоха
капал.
И свеча не горела-горела.
И кто-то плакал и плакал,
и разрастался умело.

И не было улиц больше,
и бульваров, и каналов,
и было сладко и больно,
и сердце так странно стучало...

И люди с обычными лицами
растекались плоскостью по асфальту,
и била в них мысль: "Это снится мне".
Но это не снилось.       И дальше
летели все синеватыми птицами,
и было щекам моим грустно и мокро,
и в тело кололи золочеными спицами
каналы и площади с их изрытыми лицами,
и веки заклеили охрой.
Март, 1982. Санкт-Петербург

5.
                                 Игорю Корнелюку
Один из н и х
шел ко мне
от автобусной остановки.
Вокруг были ангелы,
бескрылые духи и просто
люди.

Я мог утонуть в этом
водовороте
глаз.

Но о н протянул мне
руку
(и я увидел,
что она мозолиста).
И в его глазах за
стеклами очков
было
сияние
того же водоворота,
окруженного
нимбом.
Март, 1982. Санкт-Петербург

6.
Возмущенная пустота
закрывается веками,
как глаза.

Выпуклость их белков
не подлежит сравнению.
Ветер набухший
треплет канаты
необхватные
волосками
ее ресниц.

Мы живем
в пустоте.

В отражениях города -
плавает
в набухшей реке
трупный смрад
и печать глубины.
Глубины бесконечной,
пустой -
как осклизлая
глубь
фантастической рыбы
в морях неземных.
Март, 1982. Санкт-Петербург.

7.
ДИАЛОГ
- Где вы стоите и что вы
слушаете
новым всплеском чернильных
волн?

- Мы: становимся твердью и
сушею, и домами большими
с обеих сторон.

- А зачем вы всегда омываете
камни набережных
без стыда?

- Мы всегда
и повсюду
вливаемся
в окна комнат -
и в провода.
Мы - кровь города. Из нас вырастает,
как из лимфы,
кожица стен;
мы весь город,
всю сушу
питаем,
в нас бурлит
наполняемость вен.
Но мы - больше, чем вены.
Мы - изначальное:
Все, что держит,
качая,
весь мир.
И, если мы захотим, если понравится -
мы весь город - и вас -
поглотим.
Март, 1982. Санкт-Петербург-Бобруйск.

8.
Окружен сыростью,
я шел
в объятиях толпы.

Время дремало.
Но оно росло
в висках и в глазах.

Толпы вливались в него
и низвергались
с высоты улиц.

Среди сонма людей
росло
и э т о лицо.

Оно изливалось,
оно извивалось,
как отражение
на поверхности воды.

И в сердце
был
кончик кинжала.

Над головами -
посвист пилы,
рассекающей воздух
распиливающей
что-то
у самой кромки
лиц и губ,
глаз, подбородков, -
всего;
над самыми головами.
Март,1982. Минск-Санкт-Петербург.

9.
я решаю
как не ответить

я не знаю
как дорешить

в волнистую подушку
головы

бьется колокольчик
близости -

и зовет:
и зовет, и зовет.

- Спрячься!
залезь ко мне
под мышку
посмотри-ка мне
в рот!

сапоги минут
бьют по бегущему сердцу

и открывается окно
и влетает
еще один звук
синий ветер...
Март, 1982

10
Львинотелая птица
сидит
у меня
на плече.
Кариатиды
и атланты
небо мое
подпирают.
И над кровью моей
перекинуты
арки
мостов.

Как собака,
послушно,
у трона царя моего
распластался
Л и т е й н ы й.
Вечность в небо глядят
трубы и х кораблей
на холодной реке
молчаливой.

Н е в с к и й, мой царь,
протыкает собой
разводные
мостов позвонки.
Золотое зерно
мое солнце,
И с а а к и й,
на рассвете
в землю бросает.
Горячечный сон
лихорадочной жизни моей
растянулся на сваях.
Бредит людская толпа
на моих бесконечных проспектах...

        Золотая Игла,
словно скипетр,
застыла
пред улицей главной моею,
с дирижерским
акцентом
разрезая ее
и кроша.

        Сердце мое,
этот остров
задумчивый,
тайной покрытый,
пристанище муз,
топит лики домов
в полноводной реке,
никогда ее
не насыщая.

На П л о щ а д и
с одноглавой
колонной,
так открытой ветрам,
как и смерти,
стоит
с а м ы й З и м н и й
дворец,
от каналов
и речек
той же площади
дном
отделенный, -
там,
где камни
шершавые
кровь мою черную
пьют...
Апрель, 1982. Санкт-Петербург

11.
На каналов воде только блики разбитые спят.
Не собрать воедино раздробленных точек и линий.
И мосты - словно кони в прыжке -
нависают над их глубиной.

Город спит, и открыты его глаза.
Сети вымерших улиц заброшены в реки проспектов.
Но они, возвращаясь, всегда, неизменно, пусты:
нет никого в это воскресное утро.

Даже окна пусты. Нет за ними ни лиц, ни людей.
Их зияют провалами черные жутко глазницы.
И за стенами - кажется - нет никого, и от них
веет холодом странным, как от лба безымянного трупа.

В отдалении, так же нереально-легко,
невесомые, слышатся звуки моторов
из другой, из нездешней, непереходимой страны.

И плывут нереально, в тиши, только мыслям доступной,
по течению ветра на мертвой воде облака.
Апрель, 1982. Санкт-Петербург

12.
Ночь не зрит потерянных богов.
Ночь плывет дорогой облаков.

Входит кто-то в дверь - и снова лед
закрывает теплый, влажный рот.

Три столба врастали на мосту.
Измеряло время высоту.

Измеряет ветер глубину.
Обмеряет зоркий глаз Луну.

Мы живем у каменных ворот.
Все куда-то медленно идет.

Все куда-то медленно плывет
в этот час и день. И в этот год.

Остаются только две руки,
что на паутине - пауки,
что одни среди чужих забот,
где уходит время - и уйдет.

Если будет свет и до тебя,
прилетит малыш, в трубу трубя,

приплывет стальная глубь небес
прямо к краю губ. И встанет лес.

Встанет сердца темная стена
у рассвета вместо губ окна.

И растает белым темный лес
у орбит накинутых небес.
Март, 1982. Санкт-Петербург-Бобруйск.

13.
                                                 Марлизе Пик
Потрясающей сущностью,
невместимой беззвучностью
эта слез пустота.

Пусть не будет колючестью,
этой розовой жгучестью
без потерь красота.

Но ответит наклонностью,
ледяной нерешенностью
этих ветренных дел.

И останется склонностью,
грозовой неуклонностью
или белой как мел.
Апрель, 1982.

14.
                  I
Прерывисто дыхание твое.
На теле руки оставляют
метки
прикосновений.
Высится стена
между телами
дел несовершенных.
И каменеет
шепота
вуаль.

                  II
За окнами
сплетения каналов,
мостов,
неоном освещенных улиц,
чей свет
сквозь шторы
проникает
в дом,
передвигая
времени
страницы.

                  III
Дилемма древняя
причудливостью
сфинкса
из шепота
растет
полуоткрыто
и возникает
в рост
под простыней:

                  IV
родить дитя
сердечных
разговоров,
незабываемое
чудо откровений -
или открыто,
сомкнуто
и грубо
сквозь стену
разделений
перелезть
...

                  V
..Молчит стена,
к которой,
отвернувшись,
лежит она

Белеет край
постели.
И ноги босые
в луче окна
мерцают.

С т е н а
разрушена.
Остались
тротуары,
дождем
прошедшим
смоченные крыши,
рассвета
тускло-серые
страницы -
и на столе
кровавый сок
окна.
Апрель, 1982. Санкт-Петербург.

15.
                                                            Нелле Веразуб
Железноправедный ненастоящий день!
Твои зрачки на мне остановились.
Как широка и узловата твоя тень

над вечера пролетами и пылью
из-под колес машин.
Они ведут под сень
твоих оков
под сводом слова "были".

Нет только искр, что были до тебя.
Которые тебя предвосхитили.
И нету губ, чтобы, в окно трубя,

тройную суть - как штопором -
открыли
в трехмерности.
И, воздух теребя,
дрожит листок, один среди бескрылых.

И поступает в новый пантеон
веществ пространства,
созданного силой,
и отражает множественнокрылым,
нелепым тут,
стальной усатый звон.
Апрель, 1982.

16.
за топотом электрички
под землей
за содроганием этого
дома
мерещатся
подземные карлики-
нибелунги
кующие золото
на крови

часть их
родины
не так недалеко
отсюда
    рукой подать
до города
Königsberg
кажется -
это они
переселились
сюда
на улицу Рубинштейна
в более плодородные
кровью
края

сюда
где
кости
человечьи
вместо цемента
между сваями
под городом
и камнями
станций
метро

и судьбы людские
зависимостью
вертикальной
растут
вверх ногами
на этой
земле
Апрель, 1982. Санкт-Петербург

17.
Милость-не милость
в себя разделилась
и покатилась,
и раздвоилась;

стала другою,
стала дугою
с черной смолою,
с красной рекою.

С черными дугами
по-над глазами,
с мелкими, хрупкими,
в струпьях, руками.

С тайным и жестким
праведным звоном,
с мерным наклоном
и не наклоном.

С белым оскалом,
с черепом гладким-
стала загадкой
и не-загадкой.
Апрель, 1982.

18.
ИСКУССТВЕННОЕ РАСТЕНИЕ
Покрытое каким-то лаком, в мозг
упершееся цветом вполрубиновым,
дрожит, как подвесной канатный мост,
и, кажется, живет. Но - стеариновым,

искусственным и мертвым веществом
оставшись под покровом оживления,
оно собой передает о том,
что не живет: о смерти без старения.

Почувствовал немой усталый труп,
кричишь протестом, но, в него расплавившись,
увидишь и того, живого, глубь,
не в силах дольше созерцать их кладбище.

И пользы нет от взгляда, что прошел
сквозь вещества поверхность и уклончивость,
и вот - не знаешь, кто живей, но скол
и жизни в нем увидишь неразборчивый.
Апрель, 1982.

19.
Оканчивается этап.
Горы раскинулись перед глазами.
"Это очень опасно, - шепчут губы, синей
самой синей, гноящейся впадины.

"Это очень опасно, - твердит хоровод
чьих-то рук, силуэтов и посвистов.
- "Это очень темно". - "Отступись". - "Отступай!" -
"Отступись. Покорись по-хорошему". -

Но - в меня этот взгляд двух слезящихся
глаз,
эти мотыльковокрылые лучики
на меня устремлённы - и не могу
отступить. Покориться. Замучить их.

Спиноногие твари идут по земле.
Обращается черный и клейкий
жидкий мозг в сине-синей глуби влажных ртов
и в безглазых глазницах утопленных.

"Это очень опасно, - бескровные рты.
"Это равно по силе лишь равному".
Замолчите. Уйдите. А горы синей
еще воздуха - но воздух кровавит уже.
Апрель, 1982

20.
Ты посмотрел в меня - и разделился
на сотни стоп, бегущих от меня;
ты в образы, себя же множа, влился,
и в плазму светокрылого огня.

Ты тот поток бесстрастия и силы,
что разделил на сотни рукавов,
наполнил - но уже ты был бескрылый, -
и ты своих не разделял шагов.

И в мире оставались без хозяев
шаги, лучи, дороги и пути,
и только душам ведьм и негодяев
их без тебя - себя же - не найти.
3 апреля, 1982. Минск - Бобруйск

21.
вечер   часы
бьют
гуттаперчевой
приглушенностью
   в вате
огней
расфокусированных
дождем
шелест мысли
о кость черепную   тревога
в каждом звуке
       как будто
дома
как локаторы
дальний сигнал
отражают
ушами
своих
плоскостей
   и расставлены
криво
часовые
проходов
дверных.
Апрель, 1982

22.

Wiersz piszesz Ciemno
Nie wiesz nic
Psu na bude
wszelkie poetyki -
Musisz isc
za tym
czego nie ma

Andrzej Szmidt

Незастроенный мир
простирается вдаль
от реальности.
Даже россыпь шагов
не может к нему
привести.
Образы, которые видим,
лишь отраженье
его
глубины.
В черном цвете
асфальта
в светлых струях
дождя
есть простор
и для
мысли твоей.
Есть пространство,
никем не захваченное,
даже там,
где стоишь,
где ноге твоей
негде ступить.
И твои
колоссальные
замки висячие
тоже есть в том,
чего нет.
Апрель, 1982

23.

Widzisz tylko wzgledna roznice
miedzy czlowiekiem a Bogiem
Bogiem sie moze stac czlowiek
kazdej chwili
bo Bogiem jus jest

Jaroslaw Iwaszkiewicz

стихи
без
заглавных букв
без
знаков препинания
напоминают
древнееврейские
тексты
в них
скрыта
сила
неуправляемая
той
изначальной
немоты

разрушительность
ее
непредсказуема
как
трезубец
Б-га
в руках
человека
как Слово
способное
вместе
с толщей воды
расколоть
шар земли

в руках
незаботливых
это
оружие
конечной
пустоты
необратимого
времени
надчеловеческой
сущности

того
что невозможно
познать

но нет ничего
опаснее
заколдованного
вывернутого
наизнанку
предельно
напряженного
совершенного
до невозможности
яркого
до боли в глазах
дьявольски
искусного
и при
том
не до конца
искреннего
мира
пана Ивашкевича.
Апрель, 1980 - Апрель, 1982

24.
Только тут,
в этом городе
без границ,
без фальшивой
любви,
без
лобызанья
обломков,
без
погони
других городов
за
убегающей тенью
богатства,
только тут
бесконечно
свободен
мой дух,
бесконечно
наполнен
своим
собственным
смыслом,
без
тех примесей
внешних,
что везде
прилипают
ко мне.

Только в нем,
единственном
в мире,
суть моя
ощущается
в каждом
поступке,
в каждом
слове моем,
невозможно
моем,
как не бывает
нигде.
И его
тонкострунные
руки -
продолженье
моих,
моих собственных
рук.

Так
сознанье мое
в унисон
с этим городом
бьется,
так
устойчиво мысль
продолжает
сознанье
его,
словно
жизнь моя
длится
веками,
и я возрастом
равен
ему.

В нем,
как в коконе
мягком,
душа моя
обретаясь,
не фальшивит,
не лжет,
и проложены
нити
путей
сквозь меня,
и протянуты
нити событий
сквозь мой
мозг,
подключенный
к сознанью его.

Потому я и вижу
никем
не открытые
связи,
вижу
цепи событий
на будущей,
странной,
земле,
где не будет
Стены,
где не будет
"союза свободных",
но счастливей
от этого
в мире
не станет
никто.

Столько пролито крови ,
столько зла отпустили
на просторы земли,
что уже невозможно
начать
все сначала,
уже невозможно
исправить н и ч е г о,
и позор продолжаем
всеми вместе
и каждым
в многоголовой
толпе.

До конца
невозможно
проникнуть,
невозможно
поверить
в беспредел
эгоизма
стандартной,
обычной
души.
В черном хлеве
порока
утопают
поэты,
их
музы,
утопает
страна,
много стран;
человечество
страшно
смердит.

И горит
облаками заката
ужасная рана,
и на лицах горит
небывалым клеймом
эгоизма
тонкостенная суть
наступающей
близкой
зимы...
Апрель, 1982

=================

* * *

Ничего мне не заменит
этих медленных толчков
сине-белых откровений
ощущений-облаков.

И уже не будет больше
в сердце бликов от огня,
что костров осенней рощей
бьётся в жилах у меня.

Никогда мне не увидеть
больше этого лица -
этот Случай-победитель
откровеннее рубца.

Это воля проиграла,
и ошибкам нет конца -
голова моя устала
от бессилия - венца...

Никогда мне не услышать
больше этих тёплых слов;
не достать мне этой выси,
не догнать мне облаков.

И - навечно, в сети улиц,
в обнажённых тупиках
эти круглые - как пули -
размышления - и страх,

что застыл на том же месте,
где и взгляд двух жадных глаз.
А когда-нибудь здесь пестик
в камне встанет - выше нас.
Март, 1982. Санкт-Петербург

* * *

Устами вслушиваясь в стопы,
а стопами нащупав брод,
он шёл сквозь уличные толпы
и сердце времени, в обход

слоистых, серых завихрений
шагов на выпуклом мосту,
сквозь губ тугие шевеленья
и лба святую высоту,

и видел храмы и гирлянды
чужих непонятых миров,
карнизы, крыши, аксельбанты,
и свет фонарный трёх шаров.

И двери баров и кофеен,
выплёвывая стрелы губ -
и глаз, стучали в отдаленье,
как бы заверчивая глубь.

Но он упрямо шёл к вершине
напрасной, томной глубины:
как будто в жизни половине
другие смыслы не нужны,

Март,1982. Санкт-Петербург

* * *

Огромный город. Узнаю
его я улиц перспективы.
Здесь толп случаются разливы,
попозже схлынув в твердь свою.

И окон свешенные стопы
над опрокинутым углом
страхуют вертикаль, как стропы,

что задрожат под каблуком.

В пространствах улиц влажно, жадно,
струится напряженья дым,
и в сизом воздухе прохладно
коленям и щекам моим.

А по ударам сердца гулким,
что молотом стучит в груди,
шагают розовые втулки
того, что будет впереди.

И под ногами плоть трепещет;
и из-под двух набрякших век
великий взгляд нетленный блещет,
что создал лучший человек.

22 марта,1982. Санкт-Петербург

* * *

Одинаково плохо
и лежать, и стоять;
яркой, солнечной охрой
высветлённа кровать.

Где бы ни было хуже,
но теперь высветлять
глубину удосужен
только выстрел опять.

Только выкрик достоин
быть теперь рубежом,
только сумрачный воин
узел рубит мечом.

Не теперь - но когда-то -
суждено закреплять
этой кровью солдата
право в мире лежать.

Как бы ни было лучше
отступать - но пока
опыт долей научен,
как ударом - рука.

И теперь безразлично,
что и слабого ждёт
тем же взглядом безличным
не безличный уход.

И - от глаз отражаясь -
темнота темнотой
предстаёт, прикрываясь
пулевой наготой.

И теперь, как и прежде,
нет в распаде людей,
что бы были в надежде
не живей, не мертвей.

Но всегда остаётся
среди глаз пустота,
что предательски бьётся
в сердце боем до ста...

Апрель,1982.

* * *

В окно за каждой красотой
приходит солнечная мина,
взрываясь гроздью вишни той
и смехом женщин у камина.

За петербургской далью нет
ни ощущений, ни вуали,
как ломок за бриллиантом свет,
не преломлённый на эмали.

За этой комнатой не спят
ни кисти капы, ни ворсинки
портьер, что шорохи хранят
и тайно тающие льдинки,

и в зеркалах - как в зеркалах -
излом бегущий тонкой кисти
ещё во след, как будто страх,
что разрушает башни истин.

С ресниц накрашенных блестят
не бисеринки - не слезинки,
и "просто запахи" стоят,
как в вазе, в рамке, на картинке.

И на капроновой щеке
синеют тени вечерами,

и кто-то с тряпкою в руке

приходит по утрам за нами.

Март, 1982. Санкт-Петербург

* * *

Тянулись дни. И кроток был приход.
Потом ушла - и тень легла на тень.
Среди души водили хоровод
Немые карлики. И падал, падал день.

На срезе - кровь. День срезан, как лоза.
Ты палец окунаешь в эту течь.
Вот, видишь, это глаз моих слеза,
А это - душ. Кого тебе стеречь?

Мы все не вечны. Время больше нас.
Но не конечность - время отвратим.
Вот это - боль. Вот это - стыд и сглаз,
Вот это - жизнь, в которой мы горим.

День был цветущ. Его не повторить.
Как детям, - жизнь нам вещи "говорит".
Но если то, что было, не забыть? -
То, значит, что-то есть, - и мне болит.

О, как огромен этот взгляд!
Он всё вбирает: жизнь и боль.
Но если нет - раз нет пути назад,
То ты хотя бы плакать мне позволь.

По крышам прыгать майским ветерком,
Сочиться меж ладоней и шагов:
Мы будем вместе - счастье только в том,
Как в тишине далёких облаков.
     2 апреля,1982.

        *        *        *

проявляется новой и старой
осторожно блестящая ось
по блестящим водой тротуарам
и по волнам пройти нам пришлось

и останется в душах центральность
с осью-стержнем упершимся в мозг
устремленная пирамидальность
и в ракете и в мысли как мост
    3 апреля, 1982.

* * *

Хорошо ли, или плохо,
долгий страх - недолгий страх:
всё равно моя эпоха
держит всё в своих щипцах.

И оставит - словно раны -
след клеймёный двух рубцов
и на тех, кто окаянный,
и для лучших-молодцов.

И матрёшки, ваньки-встаньки,
все крепки, как на подбор,
обнажат, раздевшись в баньке,
синих двух рубцов бугор.
3 апреля, 1982.

* * *
между утром и вечером
с вечера до утра
глядя на
падающий снег

шестиконечные
восьмиконечные
звезды
пятиконечная
коническая
звезда

кровавый
отблеск
рекламы

купола
и шпили
шпили
и купола

трассирующие
огоньки
фар

снег влажно
блестит
розоватой пеной
4 апреля, 1982.

* * *

выйти в город на Невский под свет голубых фонарей
взять кокошник подвески и пару забытых дверей
показаться верхом на звезде
побывать на старинном суде
и на судно взобраться в заливе по трапу от мокрых камней

сколько окон в коллекции грёз
сколько зимних и белых стрекоз
в тех салонах заумных давно не хватает меня
и лечу я в метро от давно не испытанных дней
на каналах стою на мостах почерневших к весне
или греюсь в подъездах промозглую сырость кляня

или вижу в подвальном окне
как в кино или в утреннем сне
новый город мерцающий в свете больших фонарей
и стою на Литейном в огне
бесполезных гирлянд при луне
и за каждым лицом правда маски сильней и сильней
Апрель, 1982. Санкт-Петербург.

* * *

стеклярус Блока за двойным стеклом
и Агвинцева экипаж в разлёте
мне в городе Петра всегда везло
в бездельчаньи если не в работе

за сценой клуба их я целовал
и зажимал под ветошью в гримёрной
в музее пыльном кажутся слова
таким же экспонатом как и корна

в прихожей от дыханья белый пар
душой весна от тела отделяет
и в комнате бренчание гитар
под хохот увеличившейся стаи

спросонья чей был голос не узнал
одну с другой по-джонсоновски спутав
и невпопад ей что-то отвечал
а на стене всегда летели утки

и чью-то знаменитую шинель
я лобызал под серым полумраком
и носом различал: опять шанель
и это было неудачи знаком
Апрель, 1982. Санкт-Петербург.

* * *
Я мог остаться. И пришли друзья,
невеселы на мокнущем перроне.
Но снова задержаться мне нельзя,
и ждёт меня моя судьба в вагоне.

И ждут меня любимые мои
под звёздами равнинной Беларуси,
и в воздухе морозные слои,
как в жизни и на сказочном распутье.

Пусть как магнит большие города
меня к себе до одури тянули,
но поглотила бы меня вода,
и на меня б не пожалели пули.

Меня всегда любил водоворот
безумных, хаотических событий,
и лоботрясы мне смотрели в рот,
за мной идти готовые и биться.

Буянил я и толпы поднимал,
их возмущая в праведном порыве,
и потому моя судьба - вокзал,
и детища мои непобедимы.

И только годы стрелку проведут
над городом, над гущею событий,
и назначенье встанет, как редут,
под нитями их множественных житий.
Апрель, 1982. Санкт-Петербург.

==============================

Лев Гунин

СБОРНИК СТИХОВ
"EXCALIBUR

CON LEGNO

Лилии и розы меч объединил,
Формы цветов различных, не общающихся.
Лилии - вечные спутницы могил,
розы - цветы, которые чаще их.

Куда прячет Человечество свою плоть? Туда.
Под землю сокровища жизненные.
Из разломов растут лилии, из никуда
вырастают, собой золочёные.

В форме рукояти меча и кинжала
находишь лилий головки склоняющиеся.
В белом блеске немного металла -
кровь в красных розах садов настоящая.

Подарить тебе красную розу иль лилию?
Эти два атрибута: символы жизни и смерти.
Смерти и жизни два родника замогильные,
две причины страдания тела и сердца.

Роза-сердце, в которое целит меч остриём,
сердце умершее - золочёная лилия.
Где найти тебя - в этом, найти тебя - в том,
жизнь быстроспелая, красная-синяя?

В синем блеске металла есть стебли травы,
зацепившей корнями о прах людей.
И трепещет в руке неземной синевы
рукоять меча всех других мечей.

EXEGI…

Мне жизнь дарует право красоты,
той красоты извечной и нетленной.
И я один в рассеянной Вселенной,
достигший грани подлинной мечты.

Я вечен. Потому что я собой,
и потому, что я наполнен правом.
Жизнь - это вечный и нетленный Саван
на терпком ложе с Истиной - Судьбой.

Нет боли. Счастья нет. И нет победы.
И нет конца - лишь право красоты.
Я отдал всё - и я пришёл по следу
к вершине самой вечной высоты.

Мой вызов всем. Мой вызов - не победа,
не вознесение, не вызов! - только то,
что было под покровом тёмным пледа,
а стало небывалой высотой.

Быть может, стало бездной или краем,
- но стало: вопреки, я смог придти.
И я отныне вечен. Я вливаем
в поток блаженства вечного пути.

Незнаемого, нового, простого -
безмерного в тисках моей души.
Души-Вселенной сверху льётся слово
в бездонно-ясной и святой тиши.

        TRIVIA

Письменный стол и печатная машинка -
Единственный Подлинный Мир.
Не бросайтесь под колёса автомобилей,
не зажигайте свечами свои глаза:
всё напрасно; бессмысленно-пошло.
Я объясню всё.
Хотите - верьте, или - нет:
смысл в том, чтоб ничего не делать,
работая двадцать четыре часа в сутки.
Всё уже сделано:
растоптана любовь,
обагрены руки,
тела пытаемых
болтаются на канатах.
Нам ничего не осталось .
Повторять всё, что уже было?
Абсурд! Тоска!
Тривиальность - наш враг номер один.
Враг номер два - мы сами.
Развернём же изматывающую борьбу
с собой - на зло всем гавкающим,
пресмыкающимся и лживоплавающим.
Поправим свои подтяжки -
и сядем за письменный стол:
чтоб ничего не делать!
Ура пространству работы!
Слушайте! Слушайте все!
Я запрещаю передвигать себя
в пределах дня и ночи,
передвигать до совершения подлости.
До грани работы.
Всё уже было;
тень атомной бомбы
висит над нами,
круговорот общественного устройства,
бурные эпохи, кризисы,
лживая прослойка "демохратии",
войны - всё это было, было.
Работай до изнеможения,
закрой глаза на своё одиночество.
Но ничего не трогать руками!
Это абсурд.
Это вредно для экспонатов того музея,
в который превратили всю жизнь.
И мы остаёмся
Единственными Немузейными Экспонатами.


    MORS SOLA FATETUR …

Катакомбы души каждого
наполнены рассыпающимися обломками.
Пыль и щебень, прах прежних камней
под ногами идущего сиюминутно.
Это печально.
Нет печальнее факта,
чем брести так
средь прежних следов разрушения.
Распадения высшей материи,
превращающейся
в низшую,
истерии вещества,
не хотящего быть изменяемым.
Эти обломки рассыпаются годами,
месяцами, неделями,
поколеньями.
Мы идём по тому, что было
ещё недавно монолитной опорой сводов,
и боимся осознать,
как должен быть близок
человек
человеку
в этом сиюминутном,
суетном - и печальном -
мире, где всё бренно.

                   -     -     -     -
        И будто перстни обручальные
        Последних королей и плахи,
        Носитесь в воздухе печальные
        Раклы, безумцы и галахи. (...)
               В. Хлебников

Печаль. Обыкновенная печаль.
Которую мы ждали дни и годы.
Уходят в вечность целые народы -
но только этого так неподкупно жаль!

Печаль - которой места нету в мире
притворной, лживой, бренной суеты.
Печаль, чья бездна океанов шире,
что из-за дрязг вздымали на кресты!

Спокойно-вечно-веющим туманом
заслонена от разума тоска
по формам, что безбрежным океаном
сливаются из разума в века.

По жизни, что живёт недостижимым,
по глубине, безмерной и седой,
тоска, с её чудовищем незримым,
что видимо лишь перед ней одной.

Прощай, моя любимая тоска!
Не сосчитать всех форм твоих значений.
Печаль - синоним прежних настроений,
к себе зовущих светом маяка.

Печаль - она отличие моё
в могиле братской жизней однотипных,
и всё-таки огнём стереотипов
сожгли её духовное жнивьё.

                   -     -     -     -
    Euch, die ihr nie mein Gefühlverließt,
grüß ich, antikische Sarkophage,
die das fröhliche Wasser römischer Tage
als ein wandelndes Lied durchfließt.
             Rainer Maria Rilke

Падало солнце на дворца золотые подвески.
В лужи смотрелся умирающий день.
В зеркалах - на воде - плыло отраженье земное.
В их глубинах утопала небесная даль.
Сердце стучало крылом обезглавленной птицы.
Шептались глаза и притворно радушным был блеск.
Складки платьев шелестели в тишине коридоров.
И блестящая кожа на лысинах била в упор.

Сметали остатки еды со столов чьи-то руки.
Шершавилась скатертью белой оконная гладь.
Лежали он и она в дворцовой постели.
На простыне белой устало застыла рука.
Картин золочёные рамки и блеск золотой портупеи.
Сродство отражений в предметной затейливой пыли.

Прислуга неслышно ступала по вышитым скатертям.
Нагой поверхностью сверкали полы столов.
В распахнутых глазах крутизна слепящего неба.
В распахнутые створки окна врывался живительный ветер.
На газоне пригорка с подстриженной травой
Валялась красная оборванная кисть звонка.

СТЕКЛЯННЫЙ МИР

В стеклянном мире небьющиеся люди
особо ценятся: поштучно, единично.
Витиеватая роспись в конце страницы.

Стеклянные ступени и стеклянные прутья
в том же пространстве, где стеклянные лица.
/Витиеватая роспись в конце страницы/.

Дыхание стеклянное в стеклянном блуде
стеклянными устами в пространство струится.
Витиеватая роспись в конце страницы.

Стеклянные витрины в вечерних студиях
ребром разрезают молчаливые ситцы.
Витиеватая роспись в конце страницы.

Стеклянная пища в стеклянной посуде
ещё не остыла. Ещё дымится.
Витиеватая роспись в конце страницы.

Стеклянное эхо стеклянного стука
вдоль по стеклянной улице мчится
и раздробляет стеклянные лица,
и разрезает стеклянные ситцы,
и разрывает стеклянные мышцы...
Витиеватая роспись в конце страницы.

МЕЧ

несомый к четырём углам
четырёхугольника смерти
похожий на лежащие в тишине
затаённые тела змей
ставший символом до того
как родился
изгрызенный ржой в земле
и людской ненавистью
на свободе
отделён от себя
самого
сделавшись почти бесплотным
как духи
но угроза спящая в тебе
не бестельна
как угроза того
что ждёт неминуемо каждого
без исключений
хотя и невидима -
абсолютно реальна
и существует
беспредельно
предметной

Faut-il qu'il m'en souvienne....

Возникающим до половины,
распадающимся в набат
предстаёт этот образ невинный,
предстаёт этот огненный взгляд.

Искупление сбудется вкупе
с медяным оброненным крылом.
Пусть глаза все на землю потупят:
это было и будет потом.

Пусть играет смертельная бледность
на щеках вместо краски стыда:
это утро - убитая медность
в отрицающем возгласе "да".

И аллея осенних платанов,
уходящих в вечерний туман,
кратким словом наволгших курганов,
дополняющим жизни изъян.

Только синие губы наитий,
повторяющие тоску
вечным длением тысячей нитей,
что подобны времён маяку.

IL

Вороний глаз и жёлтый блеск
зубов под синими усами.
Стоящий неподвижно лес
под сеткой немоты небес
с покачивающимися шатрами.

Густая смоль волос на лбу.
Сапог большие голенища,
Бездвижностъ воздуха в кругу
деревьев, вынесших борьбу
с когтистой почвой и - вот ставших чище.

Сигары в лоне рта зрачок
в тени кустов и анемонов.
Среди подстриженных газонов
скользит к дорожке под наклоном
еле заметный желобок.

И уши, что дрожат чуть-чуть
так настороженно, в раскос,
невидимые под копной волос,
остры, и видно - старый пёс
за этой маской нетягучей,
что напряжённа на износ.

ГРОТЕСК

Павлиний хвост в траве газона.
Кусты посажены у склона.
Реликтовый тенистый лес
за просекой - наперерез.

Дорожки гравием покрыты.
Дрожит в озёрах день умытый.
Колеблет хмель и маргаритки,
и стебли трав ветер открытый.

В мучнисто-белом ручейке
наклонный с пикою в pуке.
Из окон башни смотрит глаз.
У рамы мёртвый свинопас.

И - только шляпа - у калитки
повисла в воздухе улиткой.
На белом фоне - облака.
Белеет сжатая рука.

Гора над башней высока.
В ручье рассыпана мука.
Трава примята до куста.
Чернеет храма высота.

СЕЛЬСКОЕ

Взлетает солнце до небес,
и день клонится мягким знаком.
Вдали, за взгорьем, редкий лес
и дом с бревенчатым бараком.

Чернеют крыши изб вдали.
На поле что-то зеленеет.
И вверх колодцев журавли
свои вытягивают шеи.

Буравит взгляд оконный мир,
холмы распаханные, дали.
И в жизнетворный эликсир
просторов воздух примешали

голубизна тугих небес,
скупое в выси колыханье
и вдалеке чуть видный крест
с отождествлённым расстояньем.

       MORTALS

Зажглось окно. Чернеет крыш
ночная воздуху преграда.
У края вспененного сада
огромный дуб.
И вот - не надо
ни вкуса губ,
ни стретто взгляда.
Ни имени.
                И ты стоишь
у рассветающей ограды.

Кресты вокруг. Шевелят круг
кустов под лапой дуновенья.
Вопрос. Испуг.
Огромных теней
на вётлах, на земле недуг.
Трепещут нервы и мгновенья.

Ещё до утра далеко.
Но вот всплывают занавески -
как будто белым флагом фески,
их белизна сквозь мрак.
                                      Легко
и безразлично. Фрески
трёх крыш церквушки, и овраг.

За ним - темно. И там не видно
ни крыш, ни сумрачных теней.
С востока неба круг светлей.
Уже не грустно, не обидно,
и даже, может, не больней.

Гитары вскрик за хуторком.
На пальцах темнота налипла.
И там чуть слышно шепчут липы
каким-то шелестеньем сиплым
о том, что было бы потом.

      una voce di presso sono: "Forse
    che di sedere in pria avrai distretta!" …
              Dante

Завтра будет не то, что вчера.
То, что было, уже не вернётся.
Снова кто-то над этим смеётся,
повторяя круженья пера.

Этой комнаты тоже не будет.
Завтра будет другая. И вновь
этот смех непритворный разбудит
что-то тайное, мучая кровь.

И не будет ни этого лета,
ни меня, ни тебя, ни того.
И опять целит зубом стилета
этот смех непритворный его.

Сжав банальность, как голову в руки,
он мешает мне что-то сказать,
что с банальностью только в разлуке,
вкупе будет её завершать.

А, быть может, и этого мало:
всё равно, всё равно, всё равно
сквозь кровавые искры металла
мне поведать о многом дано.

Завтра будут дома и порталы -
но без нас, но без нас, но без нас!
И в обломках железного жала
этот смех непритворный погас.

Он угас. Но осталась пустыня.
Завтра; завтра; из сотен раз так
чей-то холод предательски стынет
на губах, выступая, как знак.

И ни смеха, ни слов, ни начала,
ни конца - и банальности нет.
Я убил её словом металла,
искорёжив и смех, и стилет.

TERROR

дрожат как лани листья на столе
в старинной вазе в свете канделябров
что они знают о добре и зле:
но знают: знают по пути в итав-ров

нет - знают всё они что знаем мы
молекулы симфонии распада
сожительницы карточной зимы
свидетели тряпичного разлада

вторую полночь ваза на столе
вторую полночь до утра не спится
что знают мысли о добре и зле
куда они хотели бы стремиться

не ночь не утро не зима не день
застыло время на стенной подкладке
и ждёт рассвета полночи тюлень
и запрягает сани сам украдкой

казалось бы своею чередой
дела идут и мир стоит на месте
но отчего пугливость надо мной
и так дрожит цветочный каждый пестик

и стены сотрясаются от мглы
и дом от страха смутного трясётся
и судеб расплетаются узлы
и жизни нить во мгле сырой плетётся....

VERITAS

истина как лезвие разящее
безразличен меч и беспристрастен
и рука воителя зудящая
устали не знает и напасти

и рука не знает сострадания
и симпатий истина не знает
только знает это состязание
правоты: которой побеждает

а во мгле рождаются неправые
в нищете в болезнях и напастях
и обремененные уставами
истину как паспорт рвут на части

ВЕДЫ

чем нами правят если не знанием
как нами правят если не волей
нам ли равняться с правящим зданием
с долей сатрапов нашей недолей

чем нас сковали если не правдою
как нас пленили если не счастьем
нам ли равняться с ихнею славою
нашим убожеством нашим несчастьем

чем нас принудили если не силою
чем нас ограбили если не властью
и потому мы навеки бескрылые
и потому нет нам доли и части

АФОРИЗМ

за портретом носатым за истиной тоже
есть тайник на сухую пещеру похожий
и за ухом разрез узкой жаберной щели
в микроскоп в телескоп разглядеть не сумели

всё простое тестирует головоломки
нерешённые истины пьёт из соломки
и правителей наших неумные лица
до рассвета склевала та вещая птица

как их жалко на серую кляксу похожих
от усилий бесплодных их сморщилась кожа
и от страха все волосы их поседели
и на тронах они все штаны просидели

а за ними стоит тот с разрезом за ухом
и пронзает их мощи чувствительным слухом
и подносит им в дар колдовской Экскалибр
и в мешочке их души уносит за Тибр

====================
ВСЕ НАПИСАНО
ДО 17 апреля 1982
====================

Лев Гунин

DAS NEUE ALTE BLATTBUCH

сборник стихотворений

СОН и ЯВЬ

Какой-то миг. Туда. Сюда. Напрасно.
Над обликом сияют две звезды.
Нет, мимо - может быть. Но непонятно,
откуда эти гибкие следы.

Откуда этот влажный след? Из глаз?
Томительно сжимающие руки...
Секунды, нет, мгновения...От скуки?
из разнобоя? из пятна: "сейчас"?

Глаза не резко, из слоистой тени
глядят наружу - но и тут туман.
Трепещут мысли, с острием мгновений
сойдясь - и расползаясь, как метан.

И губы красно-розовые шепчут
в твердеющей и грузной тишине;
и грузного затылка слышен скрежет -
как будто наяву, а не во сне...

А наяву малиново тускнеет
кровавой лужи на асфальте след.
И "Скорая" навряд ли подоспеет.
Два есть. Гараж закрыли на обед.
Апрель, 1982.

ПОЧТИ ГРУСТЬ

Птицы сели на склон холма.
Окна высотного здания
зажглись огнём рассвета.

Скамейки под тишиной утра.
Одинокий прохожий на глади асфальта.
Кусты чуть светлей, чуть серей.

Витиеватый узор ворот подъезда,
за которым дерево и кусты.
Киоск рядом с углом.

Решётчатые заборы в обе стороны
и главная аллея между кустами,
на которой группка студентов.

Рабочий, поливающий газон.
Чуть сутулая старушка,
что идёт неизвестно куда.

Две девушки - наверное сестры, -
два парня в одинаковых джинсах.
Безбрежное серое небо
и жизни ледяной океан.
Апрель, 1982.

АПАТИЯ

в патио
апатия
надоела братия
в карты что ль
сыграть бы - а?
целый вечер
в хате я

развяжите
руки мне
десять
гирек
на ремне
десять мисок
на огне
десять точек
в вышине

что случилось
братец Тай?
что ж ты ходишь
по цветам?
отправляйся
в Таиланд
свой конец
найдешь ты
там

в Азии
с оказией
много
безобразия
это не гимназия
но Китай -
не Азия

а Китай -
Евразия
меньше
безобразия
день грядущий
скрасил я
в облаке
безгласия.

в облаке бездушия
откровенья
слушал я
и скучал по
патио
солнцу
и апатии
Апрель, 1982.

МЕЛАНХОЛИЯ

остывая как купол нагретый за день
уходя в перспективу проползая плетень
к ночи готовились души
и трагический фарс принимая за лень
не хотели поднять с утомленных колен
одну четвертую суши

закрывались газеты как веками глаз
утомленными створками ставней
и дрожали ресницы как стружки
и повсюду имеются уши
и достойных людей отправляли в запас
и за каждым лазутчик приставлен

это каждый его созерцает в себе
и при этом покорно встает по трубе
будто смысла не знает
и вся жизнь словно миг протекает в борьбе
несводимых начал неделимых в судьбе
а другая не всех ожидает
Апрель, 1982.

ТЕНИ

Напоминая образы и лица,
не-вещество, не-ирреальность длится:
от стен, заборов, от столбов, от двери,
как будто вид другому виду верен....

А, может быть, неясной оболочке,
тому, в конце чего стоят три точки?

Из ничего составленные пятна.
И сущность их туманна и невнятна,
самой себе - и только - подчиняясь,
с предметами не соопределяясь.

Собак, деревьев, иногда паркета;
их образность бывает на предметах,
которые молчат вместо ответа.

А тени разговаривают скупо,
неся в себе часть тайного уступа.

Неся в себе часть утаённой сути,
они ещё в других вещах вернутся;
вернутся в том, чего не ожидают,
когда тенистый вечер наступает.

Когда трепещет баловник заката -
вербовый лист - и отстает куда-то....
Апрель, 1982.

В ПАРКЕ

В парке было много котелков.
Трости там стучали по асфальту.
Господа под лигою флажков
Проходили к статуи базальту.

На высокой тумбе был оркестр;
Музыканты в розовых костюмах.
И в руках у барышни реестр
Чуть дрожал, кокетливо-бездумно.

Башмаки так лаково блестели,
Что глазам на миг казалось больно;
Трубы, грянув, выли или пели,
Утверждая свой размер двухдольный.

Зажигались первые гирлянды,
и фонарщики по лестнице влезали,
и горели цветом аксельбанты,
и мундиры ровные свисали.

И скамейки были все в фигурах
Пар, сидящих к спинке или с краю,
И упряжки лошадей каурых
К входу в парк чуть слышно подъезжали.

По аллеям с дамами гуляли
В штатском отставные офицеры.
Жар кредиток скупо доставали
Из карманов брюк миллионеры.

Ветер чуть трепал оборки платьев,
Локоны волос и край манжетов.
И глядели заросли акаций,
Как глаза под тенью вуалетты.
Апрель-май, 1982.

НАБАТ

кто просыпается в ложной тревоге
высунув морду из влажной берлоги
кто одевает шинель с сапогами
меряя спешку своими шагами
кто эти вопли щемящие слышит
и обречённо в затылок им дышит
кто на кладбищенской сирой дороге
передвигает опухшие ноги
и зажигает печаль сигареты
горьким дымком наполняя кисеты
Апрель, 1982.

ПОТОП

Погиб весь мир. Весь мир погиб.
Стою на пепелище прошлых лет.
Эпохи прошлой вижу умиранье.

Здесь мой народ был вырван словно гриб.
Он вырван. И его здесь больше нет.
Осталось лишь одно напоминанье.

Но и его хотят теперь забрать.
И выкорчевать с корнем из планеты.
Германский говор, древней мысли стать,
На капителях переливы света,
И сказочное отраженье Креты,
И Санторина вечную печать.

Пусть вырвут сердце - мне уж всё равно.
Мне всё равно - пусть вырвут даже сердце.
Ведь всё уже потеряно давно...

Ненужный голос фразу эту вертит...
Старо, как небо, всё на этом свете...
И те же силы тащат нас ко дну...

Всё те же маги, колдуны, ведьмары
Нас душат, отправляют нас на нары,
Наполеонов ставят и снимают,
И Лениных на поездах встречают,
И с Гитлерами на поджёг идут,
И Францам троны с кровью отдают...

Плечом во тьму стоит безвестный сын.
И солнце жёлтым, как в пустыне, светит...

И я один. Теперь совсем один.
Среди чужих, среди иных наречий
Грядущих, страшных катаклизмов длин.
И поневоле сделан их предтечей.

И что-то обнаженно узкой встречей.
И место жизни суть её не лечит.
А жало её в грудь вошло, как клин.

И задрожат от слёз худые плечи.
И пустота возникнет словно вечность.
И я один. И мир во мне один.
Апрель, 1982.

ЗВЕРИНЕЦ – 2

власть отвратительна как руки брадобрея
и топором нацелена мне в шею
она везде одна и однобока
у бритов у славян и у черокки
и липкой кровью стан её измазан
и грязь прилипла к морде как зараза
её клыки страшнее чем вампира
она и слизь и грозная секира
она и слабость и какая сила
её оскал страшней чем крокодила
и вылупилась тушей динозавра
от полюса до полюса как савра
Апрель, 1982.

БЕЗЫСХОДНОСТЬ

Этот дождь... Он идёт уже целых три дня.
Серый день... Серы здания, окна и ветки.
В окна брызгает каплями, как из пипетки,
и забрызгало в комнате даже меня.

Этим воздухом серым я как будто задушен.
Нету выхода. Всё затаилось везде.
И за окнами горе наставило уши,
притаившись во всём, как зерно в борозде.

Может, выйду - и в голову камень ударит.
Чьи-то цепкие пальцы меня стерегут.
И по ком-то тоска в глубине меня варит
свой смертельный патрон, и меня им убьют.

Проявляется медленно край фотографии -
дом в оконном углу. И светлеют круги
на гардине - узоры моей эпитафии
самому же себе. Озаренья - враги...

Крышка гроба - окно - беспокойна, и низко
над моей головой. И за ней - за окном -
кто-то ходит поверх, так пугающе близко,
так теперь далеко - в измеренье другом.

Раскрываются створки набрякших постелей,
выпускают тела в этот мир, в этот мир.
Только я с окружающим сросся бесцельно,
никуда не стремясь, ни на смерть, ни на пир.

Этот дождь...Он течёт по моей половине,
заливает глаза той водой на стекле.
И живут водянистые слёзы в мякине
земноводных существ - словно филин в дупле.
Апрель, 1982.

НОСТАЛЬГИЯ

как тоскую я по ней
по любовнице моей
по ностальгии

у неё глаза синей
чем озёра детских дней
чем вечерний иней

или были и другие
в жизни спутницы моей
грусть хандра тоска по ней
тёплой нежной как Шопен
по ностальгии
Апрель, 1982.

ЗООПАРК

душат слёзы глупые животных
этих пухлых булочных чувих
вечерами в общежитьях потных
по утрам наетых кабаних

в их телах утопнуть как в перине
задушить щемящую тоску
нет женюсь я не на балерине
к силикозу я прижму щеку

к ягодицам жиром начинённым
припаду сверхумной головой
в городе кишащем от животных
я к животным в хлев приду домой

тёте Насте пастилу в коробках
чтоб на вахте не ворчал никто
и на ночь на целую утопну
в трёх перинах созданных трудом

бегемотих буду я бездельник
запрягать и парить до утра
вспоминая мрачный серый ельник
и проём унылого двора
Апрель, 1982.

ПЛАЧ

несётся вскачь
плач
под градом
неудач
под ядом
издевательств
под небом
как калач

когда с утра
ты знаешь
кто скажет
и о чём
твоё лицо
как сажа
и нет удач
ни в чём

соседи и коллеги
приятели враги
протёрли все колени
о плиты
повторений
банальности
как тени
игрушечной фольги

душещипальность
новых
Кобзонов-Пугачёвых
и старых Евтушенок
нехитрых как коленок
и пошлость поселённых
в учебниках громил
как патока
рыданий
источники страданий
и гибель начинаний
отличных
от всех них

несётся вскачь
плач
под градом
неудач
под ядом
издевательств
под небом
как калач
Апрель, 1982.

УНЫНИЕ

облака в реке
как мука в муке
или мука
или скука
вдалеке невдалеке
в даль идёт паркет
всё поправших лет
небо землю океаны
превратив в банкет

всё попрут
смеясь
всё сотрут
держась
за живот
за рот
телом всем
трясясь

их животный род
крокодилий рот
ухватить бы
проглотить бы
заглотнуть бы
вот
всё переплюёт
всё опять попрёт
и оставит
башни
выблекших
хлопот
Апрель, 1982.

ФАРАОН

    ТРОН
    ПАНТЕОН
    ФАРАОН
    Три Ипостаси
    В Одном
    Как завещал Соломон
    Ибис
  Ка
    и Ра
    Века
    Река
    Ура

злато звенит словно бубен
славя тех царство кто умер
жители тлена и трумен
рыхлые как игумен
холера проказа чума
в мире их тьмущая тьма
ночью вползает в дома
их роковая схима
верные злату и тьме
соль аскетизма оне

    МИД
    ПИРАМИД
    СПИД
    ПЕСТИЦИД
    АФИЦИД
    ГЕНОЦИД
    Вышли
    из
    Семирамид

Вселенной упирается в бока
их жадно загребущая рука
и жертвой козней их падёт Иисус
когда они опять войдут во вкус
наследники их бродят по спине
вонзая шпоры в бледной тишине
и совы вылетают из травы
отсеченной от шеи головы

    БРЕД
    ВРЕД
    СЛЕД
    НЕТ
    ВЕД
    БЕД
    В них каннибалов обед
    думный как строгий обет
      Апрель, 1982.

СЕМЬ КАЗНЕЙ

мор кровь саранча
голод топор палача
смерд загнивающий Нил
голод садистов сплотил
голод познал каннибал
и на веках начертал
жажду напиться крови
и умереть от любви
Апрель, 1982.

ПЛИТЫ

рот
     ротшильд
                      гильд
гильдия
              гьюилт
                         вина
ростовщиков
                      война
против
            мира и сна
против
            моря и волн
против
            счастья и зол
против
            сини окна

шильда
             печать
                        звезда
символ
            камень
                        беда
тайная
           власть
                      стекла

тайная
           власть
                      томит
душит
          и гнев
                     и стыд
фиш
       фараон
                   шиф
варбург
            морган
                        гирш
узура
         цепь
                 ярмо
миру
        нужен
                  ремонт
   Апрель, 1982.

ВАМПИРЫ

вампир возникнет
из вампира
и не возьмёт его
секира
и пуля тоже
не берёт
а только всё
наоборот
Апрель, 1982.

КОНЕЦ

Всё сказано. Всё сделано.
Весна.
Забудь. Прости. Скажу одно:
до дна.

Дыханье есть. Но больше
ничего.
Исчерпано. Ни памяти, ни
слов.

Да будет так. Пусть будет только
так.
Нам не разверзнуть нашей волей
мрак.

Всё кончено. Всё сделано.
Прости.
Нам больше не размерено
пути.

Забудь. Уйди. Всё кончено.
Прости.
Нам веры прежней
вновь не обрести.

Забудь теперь.
Всё выпито давно.
Раз больше этой выси не дано.

Пойми: конец.
Притворство и весна.
От стука содрогнулась сутана.

Всё сделано. Всё сказано
давно.
Нам что-то выше разума
дано.
И пусть оно растоптано
весной.
Но это тоже праздник роковой.

Апрель, 1982.

ВАКХАНАЛИЯ

Пляшут на трупах вакханки.
Кровь остывающих пьют.
И, попирая останки,
пьяные, красным блюют.

Голые, страха не знают,
не сознавая стыда,
и на показ выставляют
тонких волосин стада.

И над побоищем мухи
кучами нагло висят;
стаи ворон с голодухи
в остервененье кричат.

Страха не ведают трупы.
И, развалившись во сне,
что-то бормочут на ухо
пьяной вакханке-весне.
Апрель, 1982.

КАЗНАЧЕЙ

стоит великий казначей
ей-ей казчей
у ростовщических дверей
ерей верей рей

гуляет по задворкам срам
хам-хам ам-рам
всё по присутственным местам
арам-барам

и фаллос держит свой в руках
ах-ах
гигантский как телячий страх
сах-сах

его врезаются рога
в небесный свод как в земь плуга
его раздвоена нога
и он смердит как воз в лугах

как на как воз как воз на на
бесстыдный как горшок гав на
но ханжеский как вонь вина
у минарета без ямна

сидит на троне по утрам
чтоб выдавать себя за Ра
и чешет между ног перстом
земли выдавливая ком
Апрель, 1982.

СЕРП

троллейбусы не ходят до утра
и на плечах у Месяца туманы
навряд ли есть ещё на свете страны
где круглый год кричат Ура!

растворена печаль на свете
в тенях и в сочности огней
и ни за что мы не в ответе
и мы за всё в ответе здесь

в стеклянной призме расщепляем
весь белый свет но это зыбь
недостигаемых окраин
недостижимых солнца глыб
Апрель-май, 1982.

=====================================

Лев ГУНИН

Из цикла стихотворений

ПЛАНЕТА СТРАСТЕЙ

1
весна
день любой
поститься придумали
карлики-пигмеи
на берегу
залива
в солнечный день

жучки и ракушки
малиновые рыбки
у берега
каракули на песке -
загаданные желанья

как волна прихотливы
наши сокровенные помыслы
уходят и приходят
не спрашивая у нас...

слова на песке...
магия счастья...

2
рукотворные дни
запирают занозой
и беспечен залив
как у леса стрекозы

горизонта шафран
светлых тучек белила
этих дней высота
как рукой разделила

на тебя и меня
и на тайну меж нами
и чиста вся земля
как в заброшенном храме

3
упадёт этот день с высоты разобьётся на части
исчезает вся жизнь в хищной времени пасти
и смывает дождём с плёнки памяти кадры
гладят пальчики струй черноту тротуаров
и звенят как стекло разбиваясь минуты
и пройдёшь перед сном в белом саване тут ты

4
алфавит добра
алфавит страстей
нами правит РА
и не правит эй
за рекой река
за окном окно
за судьбой века
или веки сном
после жизни жизнь
после смерти смерть
нам в аду и в нём
вместе не гореть
не лежать в земле
прахом к праху нам
не делить нам лет
кружку пополам
не срастить костей
не прижать к груди
холод тайных дней
тает впереди

5
из уст в уста проползёт змея
из меня в тебя из тебя в меня
из глаз в глаза пробежит рассвет
где нет меня и где нас нет
и голубки лёт на зубчатой канве
траекторией замёрзнет к зиме...

Октябрь, 1983.

================================