Лев Гунин

     ОРИГИНАЛЬНАЯ
           ПОЭЗИЯ

                 ИЗБРАННОЕ
                         3
        --------------------------------
 

                                                     Лев ГУНИН

      ОБУГЛЕННЫЕ СТИХИ

(МЕЖДУ НАДЕЖДОЙ И ПАМЯТЬЮ)

    *        *        *
световодные волокна
души
шагают по
развилкам
смысла.

снится мел
песка.
крупа мыслей рождает
песчаные бури.

и - немыслимо песчаное -
сердце пересыпается
из одного способа сокращения
в другой.
     Июль, 1981.

В НЕ  ТОПЛЕННОЙ  КВАРТИРЕ

Гуси летели по двери и шкафу.
Старый комод отодвинут чуть-чуть.
Пыль на серванте.
- Прошлые, встаньте,
здесь, как и прежде, о прошлом забудь,
но разграфи и оставь на графу...
скомканный фантик... -
 
Вот закрутился торшер - как гондола.
Вверх так, как можно.
О, почему этот шкаф такой голый,
голые ножки.
Голый прибор на двенадцать персон.
Чайные блюдца.
Что почитать в этот вечер на сон?
Губы смеются.

Бархатный зонтик сложился - и сник.
Мир очень странный.
Ты - всё мальчишка. Ты - всё же старик,
глупый, жеманный...
Но одеяла согреет тепло
до подбородка.
Новые волны подхватят весло,
сопротивляясь, теченью назло,
выплывет лодка.

Вдаль от разгромов,
от дел и забот
ты уплываешь.
И по течению,
в Керченский порт,
бот направляешь...
Пусть и не топят,
пусть холодно здесь,
ты представляешь
тёплое море,
блеск этот весь
волн или клавиш.

Всё ещё будет звучать
этот стук
ящиком справа...
Ты не узнаешь, что время
без рук.
Это забавно.
Тени пройдут от дверей
до стены.
Это ты знаешь.
Лебеди больше тебе не нужны.
Ты засыпаешь.

     3 сентября, 1981.

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АТЛАНТИДЕ

                     1.

От концентрический прямой
Шла светло-бурая кривая,
И воздух плавился рекой,
Ещё тоски не ощущая.

Металла жёлтые куски
Слепили категорий краски
Полуочерченной тоски
Дозатуманенности ласки.

И то крамольное "всегда"
Пугало взглядом холодящим
Из бездны времени; куда
Смотрел ты взором преходящим -

И видел чуждые миры
И катаклизмы, что ужасны,
И знал отныне, кто  о н и,
И не был первым и прекрасным...
        Август, 1981.

              2.
Чем больше знаешь - тем бессонней ночь.
И не такая
встаёт действительность,
и не уходит прочь,
твой ум алкая.
Встают те чудо-города
перед глазами,
там, где теперь одна вода,
и снег со льдами.

Под льдинами, горой воды,
и под камнями
есть предков странные следы,
взнуздавших пламя.
Могущество летающих машин
они познали,
и атом расщеплённый им служил,
в Кариантрале.

Но роботов или телесных слуг
им было мало.
Планету всю запрячь для их услуг
ещё осталось.
Амбициям их не было конца,
а власть народа
присвоили четыре (под) лица,
и два урода.

И встали хляби, треснул небосвод
над всей планетой,
и континент, а с ним и весь народ
так канул в Лету.
Атланты безработные ушли
в другие дали,
сомкнулись хляби, спины их свели,
и задремали.

И мы идём проторенным путём,
смерть навлекая,
и весь наш род, со всем его чутьём,
ей
возвращая.
     Сентябрь, 1981.

              3.

без бандитов вымрут полицаи
ненависть погибнет без любви
и без рельсов не пойдут трамваи
сколько их к рассвету не зови

день на ночь а ночь на день похожа
без цветов полярных по цветам
и вода не соскользнёт по коже  
если минус плюсом был бы там

без рожденья не было бы смерти
но и жизни не было б тогда
и понять нам не умом а сердцем
смысл непостижимый без бреда
    Сентябрь, 1981.



       *  *  *

Всё
       кончается
                        в точке
намерений,
           в узел
                     связей
нацеленном взгляде.
И то место,
                   куда
упирается,
всё замерено
                      током
во времени,
ради вызова,
                     символа
                                   ради.
В этой сути,
где
     время
               кончается.
И идёт
в
нескончаемость времени.
     Август, 1981.

     *       *      *

Byłem wszystkim.
Lecz nie zawsze.
Tak stało kiedyś,
i trwało przez dni.
Pewnego dnia to się skończyło.
Zamienilo się w inne.
Zostałem sam z sobą.
Gdzie jest to, czego zabrzakło?
Gdzie jest to, czego już nie posiadam?
No i w tej pustce
panującej teraz wszędzie,
nie żaluję, że byłem wszystkim,
że byłem sobą,
i nie pozwołę na to,
żeby mnie to odebrali.
    śierpień, 1981.

      *       *       *
wspójżałeś w oczy!
pamiętem pewny poranek
jak okropnie padało!
zostałem przeziębiony w lóżku
zerknęli mi w twarz
twoje oczy
twoja twarz
sbliżiła się do mojej
pewnym porankiem
lecz nie pamiętem jakim
już nie pamiętem
     śierpień, 1981.

   *        *        *
Ten ogromny gmach
na skrzyżewaniu
jak śmierć pochłania
szmiery i guły.
I tak mi się wydaje:
ludzie w nim
nie żyją.
     Listopad, 1981.


 
    *      *      *
wsyzstko możno przeżyć
lecz nie przeżyjesz wlasnego życia
tylko ja się wspinam po swoim
przeszłym ciałam
do góry której nie obejżesz!
calkiem
ukryty przed wzrokiem
planeta X
galaktyki
swego 
”ja”

      Listopad, 1981.

     *        *       *
wieczór już blisko
obłokie są nizko
ludzie idą
gdzie wszystcy przyjdą?
co to wieczność?
co jest sprzeczne
i co jest prawe?
nikt tego nie powie....
....
     Listopad, 1981.



     *      *      *

Сотрудничаю со
многим.
Сотрудничаю со
временем.
Верни назад мою
любовь и моё
бесстрашие!
Долг платежом
красен.

Пусть откроются
тенета
безвременья!

Но только голос
отзывается
в пустоте!
И в пустой
голове
звучит лишь фанфара
реальности.

     Август, 1981.

      *     *    *

когда всё доброе ложится
а всё недоброе встаёт
тогда она на всё решится
и всё равно ко мне придёт
придёт поправить одеяло
и всё недоброе согреть
чтобы от ласки помягчало
и всё успело подобреть
она повсюду постаралась
не покладая рук поспеть
совсем лежит у генерала
а у полковника на треть
лишь на меня никак не хочет
успокоенье снизойти
и потому она хохочет
и нас всё хочет извести
      Август, 1981.

      вторая версия

когда всё доброе ложится
а всё недоброе встаёт
она по-доброму решится
и до утра ко мне придёт
придёт поправить одеяло
и всё недоброе согреть
чтобы от ласки помягчало
и стало доброе на треть
она повсюду постаралась
не покладая рук поспеть
и потому всё злое встало
и даже доброму не лечь
      Август, 1981.

     *      *     *
Всё повторяется: зверства завоеваний,
непосильный труд,
бедность одних и богатство других.
Земля всё так же, по-прежнему,
вертится;
это говорю Я
в восьмидесятых годах
двадцатого века.
     Август, 1981.



    *     *     *

no tension
no variety
no choice

triplets of fire
uploaded cargo

if your face is mine
then his is no ones’
this logic is solid

transportation of transit
movers of emptiness
are our commanders
nibbling of gold
senseless minds
headless posters

worms
rats
plaque

they are
the rulers…

   September, 1981.



    *    *    *

my neighbor is my enemy
my mind is my neighbor

domination of plaque
is programmed in us

and silence
is our voice
forever…

   September, 1981.



   *        *        *
                                      Л. М.
Заблудились ты и я
в окнах наклонённых,
в ожиданье густоты
ветел расщеплённых.

В ожидании гудка
с пыльного перрона,
в ожидании толчка
или полузвона;

до таинственных небес,
немы в ожиданье,
заблудились мы в себе;
встанем на прощанье

и промолвим что-нибудь,
не услышав, что же;
сердца путь и линий путь
чувствуется кожей.

И, гудка или звонка
так и не дождавшись,
мы останемся - пока,
в это утро вжавшись...
    Сентябрь, 1981.




            ТЫ
                            С. П.

               1
В твоих ладонях есть зерно тоски.
Раскрыв бутон, не сможешь распрощаться.
Горит зигзаг казнённой высоты,
и щебет птиц дрожит в глазах паяца.

Дотронувшись глазами до звонка,
ты синий звук издашь непроизвольно:
мгновеньем раньше, чем твоя рука
сорвёт и лепестки, и тоны звона.

Так резко просыпаешься за миг
до треньканья будильника, вставая
и крошечную кнопку опустив,
надрывный долгий звук предупреждая.

И стыком памяти доходишь до лица,
как будто есть какое-то другое;
и видишь эту улицу; вокзал;
и окна, где стоят горшки с алое.

И будет литься дождь среди травы;
в увядших листьях что-то копошится;
и ты поймёшь, что ангелы мольбы
тебе не помогали защититься.

И вспыхнет разум среди маяты.
И кони ржут, и эхо догорает.
И только ты - не ты, и, всё же - ты.
А голос - твой; и каждый это знает.

              2
Ты стала точкой. В линии таких,
неразличимых, кучных очень много,
а ты себя отдала ради них,
законы массы чтя так строго.

В слоистой коридорной тишине
шагами лёгкими бежали по паркету,
и те же спят молекулы в слюне,
которые относятся и к свету.

За увертюрой будет первый акт,
который мы, наверно, отыграли;
ты элегантно отбиваешь такт,
свой профиль демонстрируя в эмали.

Полифонические линии мощны,
как мышцы или гнев, иль контрфорсы.
Теперь - ты звук. И на длине струны
таких, как ты, - опять как в кадке проса.

Вибрируют тугие вены струн.
Виолончель твой профиль повторяет.
Как выбрать мне из трёх блестящих лун
одну, что больше всех душа желает?

Что, может быть, окажется тобой.
Ни ты, ни я того ещё не знаем.
А время соревнуется с судьбой,
то выбирая, то - не выбирая.

И падают мгновения во мрак,
как точки в черноту широких линий.
Моей печали старомодный фрак
совсем потонет в ночи синей.

             3
Останемся с тобой вдвоём.
Лампаду светлую зажжём
в прямоугольнике окна.
Пусть жизнь отсюда нам видна.
В окошках форм квадраты лиц,
желанье быть, мельканье спиц
в не нарушимости границ, 
всё слито в бледный хоровод.
В квадратах будней жизнь идёт.
И кто-то в ней на фоне сна, 
на фоне кухни и окна,
блестя коронками зубов,
грызя орешки новых слов,
заглядывая в словари
и бодрствуя до зари;
и ставя медный самовар.

В границах памяти бульвар,
седая ночь и диск луны.
Квадраты сумерек видны
везде за стёклами окон.
Над улицей - тяжёлый звон,
который давит и гнетёт.
В квадратах мыслей зверь живёт.
И ощущается тоска
среди пустынного катка.
Горят квадратно фонари
пустынных улиц до зари.
Рекламы бледные горят.
Глаза за стёклами лежат -
и спят.

Колы-колышется испуг,
В квадратном мире что-то вдруг
огрызком донного стекла.
Нос корабля и сгиб угла,
вид круглых на стене часов,
окно с простудою очков...
И зажигается квадрат
чему-то снова невпопад.
И зажигается рассвет,
когда уже рассвета нет...

И всё нарушено почти
в начале эры и пути.
Но в  э т о м  городе вдвоём
лишь мы одни.
И мы живём
в прямоугольнике окна,
откуда плоскость нам видна,
когда квадратов разных нить
задумаем соединить...
А всё-таки она и тут
назло воздвигнет свой редут.


             4
Поделен этот мир. Но между нами
Одна лишь тишь. И ты не говоришь,
Как прежде, теми мягкими словами -
Ты в сумраке рассеянном молчишь...

Случилось так - что эха же дождаться.
Веленья умерли. И мы с тобой молчим,
Как много раз. Но в этот раз остаться
Не сможем мы, когда заговорим.

В минорных сумерках, в лучах иссиня-чёрных,
В далёкой крыше и в рассветной мгле, -
Мы отслужили мессу дней сонорных,
И вот - теперь - мы снова на земле.

Причудливая раковина смерти,
Копилка чувств, ристалище огням,
И семь замков небес на этом свете
Внезапно станут видимыми нам.

Осенних дней прилипчивая влага
Забьётся в уголки открытых глаз.
И эта тишь, как белая бумага,
На полувзлете выдержит и нас...


                5          
Вьётся конечность среди пустоты.
Жёлтые листья за крышей видны.
Мир не логичен. И нету наград.
Глухо рокочет небес камнепад.
В сферах туманных, где жизнь или смерть,
каждой душе, как петарде, гореть.
Кем бы ты ни был, как бы ни жил, -
тот же конец, мил тебе, иль не мил.
Страшное небо горит над тобой
молотом вечным, донной Судьбой.
И голова твоя, с телом и без,
быть отдана наковальней небес...
Только во мгле, что так сладко щемит,
чей-то задумчивый ангел летит,
и догорает - как свет сентября -
бледным румянцем дневная заря.
И осыпается тихо листва,
под фонарём - как приспущенный флаг...
И - посреди столбовой тишины -
окна зажжённые в небе видны.

            6
Листва колышется, как прежде, за окном.
И так же необъятен дом.
Беззвучно гнутся ветви, и тогда
беззвучно провисают провода.
Две форточки закрыты на крючок.
За ними звуки немы и мертвы.
В квартире только электронов ток
к вольфраму лампочек, что к ним привык. 
Асфальт стал чёрным. Небо цвета туч.
Где новый Караваджо, вдохновлённый
природы, уходящей в спячку, стоном?
И свет на окнах вязок и тягуч...
Мазок охряный всё ещё живуч...
Живуча музыка, что до сих пор звучит
в колонках двух: Бортнянский и Пашкевич, 
и Альбиньони (чей-то плач навзрыд),
и Чимароза (пиццикато шелест).
Беззвучен мальчик с колесом в руке.
Он катит колесо невдалеке. 
И скрип шагов уже не прозвучит
Над головой рассохшихся полов,
И лебедь белый в небо не летит,
Как было в тусклой патине веков...
И холод ржавый в башне не живёт...
Но просто осень. Небо за окном.
И если кто-то устрицу жуёт,
забудь об этом. И забудь о том.
И только мы напротив полутьмы
и россыпи огней осенних улиц
под жёлтого торшера мягкий дым
листаем книги, вспоминая устриц.
И в теле разливается тепло
от тихого домашнего уюта,
и за домами замирает зло,
переставая побеждать как будто.


                7
Восторг и пламенная нежность
под покрывалом этих дней,
и роковая безмятежность,
и чудо памяти моей.
И, кажется, забились крылья,
взбивая воздух за спиной,
и всё даётся без усилья, -
как будто в жизни не такой.
И ночью сердца рвутся струны
в прикосновении руки;
десятиразовые луны
висят на небе, как зрачки.


              8             
Зажигая невольное пламя,
потушив чуть задумчивый лёд,
ты не всё можешь сделать руками,
а, скорее, наоборот.

Ты любовь изготовить не сможешь,
как торты по большим вечерам,
или только, как грим - чуть похожей,
и любить будешь только ты сам.

Ты не в силах замедлить движенья,
а, тем более остановить.
Даже осуществив торможенье,
обречён в нём единственным быть.

И, для счастья найдя повторенье,
ты не в силах, как Мессинг, внушить
этих медленных счастья мгновений,
и заставить любимых любить.

И, ночами ища воспалённо,
как же вынудить Смерть отступить,
ты найдёшь лишь надежды иконы,
станешь, к ним обращаясь, молить.

Жизнь в шершавой Вселенной едина,
но её не связать, оборвав.
Эта ночь - мозговая трясина
в пепле жизней потерянных трав...

                 9
Напрасна жертва. В теле боль не спит.
И расставанье болью возникает.
Запудренное светочем утра,
оно всё то же, в сердце проникая.
И нет спасения. Осознать пора
итог, что ничего не разрешает.

Висок пробит. Зияет пустотою
то место, где вчера была и  т ы.
А сердце бьётся жаркою волною,
и нежность не приемлет пустоты.
Дождь - тоже кровь. И за окном - мосты,
связавшие два светопреставленья.
Для тех, кто не боится высоты,
есть испытанье бегом и сомненьем.

И воздух сумрачен. И те, что ходят в нём,
не знают о решенье этом страшном.
Горят столбы сиреневым огнём. 
И свет ещё горит сомненьем нашим.
И на задворках тень высотных башен,
и некому подумать, как живём,
и некому испить из этих скважин...

И дьявольская тишина во всём,
хотя и люди, и машины рядом.
И замер, притаившись, целый дом,
притихших тел и слуг людских мириады.
И в нас - безмолвие. И мы одни - без них.
Качаются глазниц и спин каскады
на проводках эмоций наших. Ком
вчерашних чувств ещё живой - как жмых.

Без наших тел.

В квартирах разных вазы
впитали кровь окрашенную стен;
и часики ''ку-ку'', как скалолазы...
Своею тенью мы себе тотем.
Без слёз. Без поз. И ходим в полутьме
между собой и этой тенью сразу.

А Утро вспыхнет неизбежно, там,
где нету нас; совсем другое утро.
И, призраки, мы будем по домом
сомнамбулами двигаться понуро
в нахмуренной дождливой пелене,
в пустых сейчас нахмуренных квартирах,
в гостиничной нетронутой стране,
и в кельях, скупо освящённых клиром.

Не вспомнив о потерянном давно,
и сердце будет кровь толкать иначе,
и разойдётся на две части "я".
И мир опять покажется стоячим.
И кровь утихомирится, струя...
И, обнимая плечи, как окно,
рассветная тоска ещё заплачет.

                  10
Узнай случившееся: всё, что ни скажу,
уже не сделает тропинкой связи сердце;
грёз не поверить больше миражу,
и хлада чувства не приправить перцем...
я больше сил уже не приложу...

Я всё, что мог, и даже больше, сделал,
и жертвенный котёл кипит во мне,
и эта ночь достигнутым пределом
бормочет в наступившей тишине. 

И стопки цифр, написанные мелом,
символика магических тирад,
посредники между душой и телом,
они на грани роковой стоят.

В тебе источник моего стыда.
Но до него тебе не будет дела.
Ты - разделённая на сферы "нет" и "да",
на день и ночь, душа твоя и тело.

В них дух флистерский вместе с глубиной
нетривиального: как будто надсмехаясь
своим переплетеньем надо мной,
но ты того наверняка не знаешь.

В тебе источник моего бреда,
стихов ТАКИХ в тебе одной источник.
Какая жалость. Это бред - но - да! -
я без тебя не напишу ни строчки
ТАКИХ стихов, отныне - НИКОГДА,
в тебе одной хранится их подстрочник.

Твоя печаль - целебная вода.
Во тьме струит, журча, её источник,
и замыкает десять оболочек,
закрывшихся - отныне - навсегда.
    Сентябрь - октябрь, 1981.

 

       *      *      *
все силы зла
слетелись на пир...
                            ведьмы и маги
им позарез
нужен весь мир
                          пики и флаги

венецианский
                       умер купец
снова родился
в лондоне мрачном
                       воскрес стервец
дилеров дилер

знак сатанинский
                             красной звездой
только на экспорт
свастику - знак
                            чернокнижный другой
готам отрезал

землю святую
отдал волхвам
                        и чародеям
шестиконечную бомбу
как сам
                       им затеял

знаки сменят под свист полнолуний
смысл неизменен
круг сужают свой из латуни
эрувом тени

скоро сомкнется на мира горле
цепкая хватка
и человеков утопят в море
без оглядки
         Сентябрь, 1981.

 

ЛИТОВСКИЙ  ПОЛДЕНЬ

            полдень
хватит спать
уже полдень!
вставайте
и земля
напиталась кровью
голос твой
назвучался
в вате
хватит!
полдень!

колокол православный и римский
пора переплавить
на правый
а неправый сионский
отдать одалискам
на шмеры
 писки
и стоны

Вильнюс и Киев
Москва и Полоцк
грады наши
исконно
просто земля
на куски раскололась
от наших
праведных
стонов

всё захватили враги наши
скопом
всё забрали
но близок полдень
и вся Европа
очнется встанет

и сбросит цепи
чужих сатрапов
на головы тварям
и будет братство
наше без знаков
с вольностью в паре
   Сентябрь, 1981.


            корни
нас хотят заставить
всё забыть...
осень злая
не стирая этих птичьих лиц
всё стирает

лит и рус и гот в одной судьбе
память хрупка
растащить на нити колыбель
жить уступкой

только крючковатые носы
сделать прошлым
Одер Вислу города косы
запорошить

Балтику янтарный Волин-град
срыть под землю
и владельцем нашим сделать ад
светом - темень

колдуны сионские
пески
истоптали
светлых вод и дюн
в тиски тоски
руки взяли

и Перун бровей своих огнём
их не лечит
видно дьявол
с вонью с хвостом
сел на плечи
      Сентябрь, 1981.
       

           нямунас
как продолженье новгородских веч
как вольница их северной столицы
литовская из всех народных сеч
свободнее и псам не покорится
и ни потоцкий и ни радзивилл
её себе так и не подчинили
и половодьем топоров и вил
всё княжество она заполонила

на берегах своей второй большой реки
нажили смерды не алмазов горы
но преданность друг другу и руки
надёжность несмотря на споры
и потому восточный их сосед
не усмирил их - как и радзивиллы
и получал на завтрак и обед
не устрицы а топоры и вилы

но есть опасность большая из всех
на этот край идущая войною
тевтонцев возрождение и тех
которые за жёлтою звездою
и короля артура круглый стол
откопанный своей карикатурой
и не клинок а внутренний раскол
колдующий везде эрувом шкурным
     Сентябрь, 1981.



          *         *        *

                   Владимиру Купервасеру

Пой рок-н-ролл. Как в двадцать лет.
Пусть время будет обратимым,
вместимым и полулюбимым,
закованным в прошедший свет.

Пусть лица будут в масках
лучше,
благополучней небеса
в исконно-прежних,
вездесущих
раскрепощениях-часах.
Пусть шторы будут, закрываясь,
скрывать и
улицу,
и свет.
И будет петь
обломок мая,
Как в те,
прошедших,
двадцать лет.
И я к тебе приду на помощь.
И будем петь с тобой вдвоём
о чём-то дальнем и влекомом,
Как до сих пор с тобой поем.
    Октябрь, 1981.



        *       *       *
Багряный слой листвы на тротуарах.
Прекрасно солнце. Желтизна на всём.
Торжественность весомая нагаром,
спокойным и густым осенним днем.

Не пустота, чуть вплывшая, заметна,
но эта наполняемость тепла;
и уличный объём совсем как летом,
и мягкого спокойствия крыла,

и небо густо-синее контрастно
приветливо-сияющей листве -
как грозовое. И в оттенках разных
мерещится уют, домашний свет.

Забор у тротуара - чуть побелен;
идёт туда, где даль смыкает всё;
и тротуар пылающе устелен
негромким фетром листьев.
И несёт

вдоль улиц, вдоль заборов низких,
заборов каменных и каменных домов
уютное тепло горящих листьев -
как высота сиянья облаков.
    Октябрь, 1981.



      *         *         *
Где правил рок, уверенный и злой,
Где спины слепо гнулись перед жизнью,
Там волю мы оставили с тобой,
Там сизый мрак, молочный брат унынью.

И - пусть мы здесь, на корке вековой,
Перешагнув черту и расстоянья,
Мы  т а м  свой первый проиграли бой,
И там сломались не до основанья.

И, если есть надежда впереди,
И, если нам оставлено хоть что-то,
То мы должны ещё туда придти
И ждать назад оттуда поворота.
         Октябрь, 1981.


      *      *      *
Милые, новые, старые,
светлые скупо-усталые,
жгуче-карающе-грустные,
в боли наивно-безвкусные,
ставшие прелестью, данностью,
сонной сверкающей странностью,
просто открыто бессловные,
разумом, но - безусловные
пятна огней вечереющих,
в форточки, эркеры реющих,
ставших знамением кровности,
невыразимой условности,
в мире чего-то негромкого,
но выразительно-тонкого,
но замечательно звонкого
и сообщающе-ломкого,
пятна огней, зажигающих
и незаметно карающих,
к горлу слезой подступающих
и в полутьме вызывающих
то, что зовётся бесплотностью,
города близкой бессчётностью,
толпами лиц вечереющих,
душами, в сумерках веющих,
и, в миллионах, сплетающих
крылья других, улетающих,
то, что является зыбкостью,
невыразимейшей гибкостью,
духа и болью, и сладостью,
разума спрятанной радостью,
то, что скрывается буднями, 
их не заметными, трудными,
в сумерках спящих, закатами,
полуприкрытыми, смятыми,
в окнах трамваев, съезжающих
к спуску - и вновь прибывающих,
в разных витринах кондитерских,
минских, московских и питерских,
в сонной черте, отделяющей,
и, без начала, кончающей
то, что придёт заключительно;
в дождике мягком, недлительном,
то, что придёт безучётностью,
странной, колючей полётностью,
равной, незнаемой шалостью,
непререкаемой малостью,
то, что везде сочетается
с тем, что уже не кончается,
пятна огней вечереющих,
неисцелительно греющих
светом прозрачным, малиновым,
лакмусовым, вазелиновым,
светом невзрачным и ласковым,
светом с неброскими красками,
милые, старые, новые,
гроздьями неочаговые
пятна огней вечереющих,
вместе с тобою стареющих....
   Октябрь, 1981.


    *    *    *
Акушерка
стремления
склонилась над родившимся мифом.
И Его голубые глаза
засияли жёлтой
пыльцой
над обрывом
сознания.
  Октябрь, 1981.



         *       *      *
Дождь идёт за окном. Тротуары темнеют,
Словно их покрывает какой-нибудь лаковый слой.
Эхо звуков дождя, в голове отражаясь, немеет.
Остаётся лишь дождь. Только дождь, сам как будто не свой.

Этот гроб ужасающе, страшно огромен,
Замкнут только дождём, что идёт, не касаясь земли;
Этот мир в голове и в квартире пугающе тёмен,
Что-то бьётся всю ночь, и скользит, не стирая зари.

Звуки влаги полны несказанной, волнующей тайны.
В каждом всплеске есть то, что лелеяно тысячи лет.
В покрывале, что мыслит сейчас за тебя, спят нирваны,
За которые выйти ты дал исполнимый обет.

Струи падают вниз словно косы тяжёлые.
Плети
Этих струй среди тёмной ночной тишины.
Это музыка тяжести двухводородных соцветий,
Это музыка тяжести гладкой земной глубины.

Это путь от вчерашних к сегодняшним тайнам,
Это - Прошлое Ты, мезозойских болот властелин,
Это -  п р и н ц и п  воды, от которой возник ты случайно,
От своих прародителей - став властелином Земли.

Нет, не всё.
Но, когда возникаешь из прошлых,
Невесомых эпох, этих струй дождевой пелены,
Нескрываемый Он из глазниц твоих взмоет, как коршун,
И потребует часть освящённой тобой тишины.

И какой-нибудь Он в желтизне световодных волокон
Луку памяти даст отстрелить своей тонкой стрелой,
И из мокрых и тусклых, дождём покрываемых, окон,
Сонный, тайный и тёмный, ударит зелёной водой.

И закроет тогда тень затмений на дальнем покое,
И оставит светло разрешению новой зари;
И уйдёт от того, что не сможет не выразить злое,
Если эхо в надежде, что ночь отзовут фонари.
          Октябрь, 1981.


       *           *          *
Черногрудые женщины снов!..
Приносящие лары нездешностей,
Вы из медных глядите зрачков,
Пожиная плоды многогрешности.

Под прикрытием жерла богинь
И от ноши своей незапятнанной
Вы срываете долы простынь
И, наполненных жжением, странностей.

Вы страдаете вместе со мной;
Но всегда в вас живёт просветление
От того, что всё было легко,
От того, что любовь - это жжение.

Вы живёте в моей тишине,
Где-то там, за алмазными дверцами;
Вы как будто совсем не во мне.
Но - во мне. Мы - единоверцами...

Вы ведёте меня по себе.
Я в вас черпаю дар удивления.
Я в немыслимой с вами борьбе,
Я в смятенности в эти мгновения.

Но, оставшись один, наконец,
Пожиная, что вами оставлено,
Я хочу ещё тех же колец
Неземных откровений расплавленных.
     Октябрь, 1981. Минск.



          *        *        *
не душите душ душевной мглой
не колите вен тупой иглой
не бросайте в сердце комьев мглы
не точите розовой иглы
никаким намереньем благим
мы жестоких дел не осветлим
пытка жизнью - пыткою и есть
на больничной койке или без
эскулапов запевает хор
на глобальный вырвавшись простор
гиппократа клятва нипочём
тем кто стал правителем-врачом
святость и печаль больничных стен
это чисто русский феномен
альтруизм есть тут
но и тут
негодяи в лекари идут
и творятся чёрные дела
именем добра во имя зла
    Октябрь, 1981.



         *        *       *
Листья опадают с кожистым стуком;
как стаи птиц, тихо слетают с дальних деревьев.
Кто в таком печальном уединении?
Кто там так одинок в осеннем солнечном свете?
И какая нелепость вырвала его из
яркой и всеобщей человеческой
жизни?
     Октябрь, 1981.



         Н. П.     

                              Л. Т. Лейзерову
Менее гуманное,
более жестокое,
в действиях спонтанное,
в ужасах безокое,
манией площадною
вечно обуянное,
грязными и жадными
пальцами захватано;
вечно одинокое,
но любви не ждущее,
от людей далёкое,
у народа рвущее,
планами, захватами
мыслящее вечными,
полунеухватными
и бесчеловечными.
бешеное злобами,
вверенное маниям,
в сродстве с туполобыми
всех мастей и званий всех,
по наследству дикое,
к землям пригвождённое,
в множестве безликое,
единично-конное;
старыми знамёнами,
сотни лет хранимыми,
как в бою попонами
древними, укрытое;
пальцами гигантскими,
старческими немощью,
всё ещё цепляется
за куски империи;
менее разумное,
более спонтанное,
праздниками шумное,
буднями туманное,
видимое пакостью,
в благе незаметное,
до сих пор и до кости
прорубает светлое;
насаждая чёрное,
чёрное-зловонное,
облекая звонное
в рубища суконные;
делая набатное
комариным пописком,
ветхими заплатами
устилая происки;
мрачной тенью адовой
над землёй виднеется,
отвечая заданно:
правим, как умеется.
  Октябрь, 1981.
 


         *      *      *
И акт составлен, и права игра,
и хоровод кружит осколков светлых,
как в дубле новом ...
мнут прожектора
отглаженную черноту проспектов.

Надуманно не только то, что есть:
и то, что будет, до конца нелепо;
как вечный сон кошмарный.
Это смесь
аляповатых всевозможных слепков.

Тот слепок, что с себя,
пугает врозь
с невидимыми слепками зловоний,
оттуда, где извечный страх, как ось
пузатых нескончаемых агоний.

Не видно ни конца, ни меры злу,
которое не злом, но миром стало,
которое скалой хранит скалу
и пьедесталом в камне пьедестала.

Всё, что живёт, не движется уже,
но механизмом странным, как игрушка,
смущает взор, на каждом вираже
предсказывая что-то, как кукушка.

Но это - ложь. И ничего ему
не предсказать: всё повторится снова,
как в страшном сне, всё зациклилось в нуль,
всё повторится мертвенно-готовым.

И это - Смерть. Она впервые тут
в живом возникла волей неживого,
всё это будто капли из минут,
которые равны векам иного.

И в этом фантастическом аду,
в статичном и нарушенном покое
есть только тень, к которой все придут,
и вещество у этой тени - двое.
       Октябрь, 1981.



    *      *      *
Каждый из нас ходит с кем-то из них.
Огурец продолжает быть огурцом и в полночь.
В открытых зрачках вращаются тяжелые бочки
и слабый свет ведет
от бедра
к бедру.
    Ноябрь, 1981.



     БРАКОСОЧЕТАНИЕ МАРИИ
тройным удовольствием связанная по лодыжки
стакан вина до и сигарета после
курчавые трусики вешающая на спинки стульев
планет орбит спутников и прочих отелей
набившая шишки полам своими высокими каблучками
Наташа-Маша-Анжелика из валютной зондеркоманды
выходит замуж за потомственного американца
по разрешению начальника отдела из дома напротив
тоже потомственного Валерия Артёмовича

Валерий Артемович принял сегодня Машу-Анжелику
как принимает перед едой стопку водки с горчицей
записал в досье как проведена работа
наметил планы действий на следующий квАртал
подумал а не удочерить ли ему Марию
хорошего товарища Марию Ивановну
примерную гражданку Наташу-Анжелику
с выдающимися вперед и назад
исключительными достоинствами

поступила бы в институт дура
кинематографии имени другого патриота
работала бы на студии товарища Довженко
со своими достоинствами открытыми Васи-лерием Артёмовичем
а в этом ну как ево там Лас-Вегасе
у них там своих патриотов хватает
с открытыми с даже обнаженными кем-то достоинствами
своих там Валериев Пал Палычей и Джон Джонычей
пруд пруди

мечты мечты когда б делиться опытом
и в качестве обмена бы наведываться
в клубничник ихний почему б и нет
и вместо там какого-то А. Стоуна
беседовать с их местным населением
с сожительницами лучше просто жительницами
деревни под названьем Голливуд
и протеже Марии сделать в мэрии
но это в будущем - пока мы здесь зимой

пока зацепимся Марией за Америку
закинем якорь славный наш и будем ждать
а там посмотрим может быть дождёмся
     Сентябрь, 1981 - Ноябрь 1983.



          В ГЛАЗОК
Зачириканное пространство
отвечает расстоянию астролябии
как носок туфля отвечает подфутболенному окурку
вся земля всё вокруг в дерьме
и точки подпрыгивающего окурка
рассыпающие искры в предвечернем сумраке
как многоточие на развешенных сушиться
негативах вечера
          Декабрь, 1981.



                                     Ларе Медведевой

рваной ноздрёй дурачится твоя поэзия
её не впервой разглядываю до рези я
до рези в глазах в неё я как в воду всматриваюсь
портшезы и крах и котурн её мыслей матрица
она вся такая залётная инопланетная
глотая икая взлетаю до носа до век и я
к губам прикасаюсь губами глазами и взглядами
и вот оказались руками плечами тут рядом мы
и вот на кровати мы рядом сидим моей
все чувства в квадрате и мысли проверенней
лицо твоё лёд и сжигает его огонь
стихи твои рвёт на клочки красоты кулон
и пагода взглядов кренится от тела тезиса
совсем одурела твоя и моя поэзия
            Октябрь, 1981.



      *      *      *
- ты посмотри на эти задницы, Маринка!
как ловко вертит тазом, сучка, а?
- как быстр ты глазом. полчаса, как вынул -
а всё туда же.... хоть бы подождал....
- а ты хотела бы?... втроём... Марин! ведь классна!
не пожалеешь. папа обещал.
- иди ты в жопу. иля лучша ф тассик...
морковкой зайцу задницу порвал
его же братец с голубым подбоем.
- так мы ж, Марин, пака шта только двое....
- а ты хотел бы, чтобы я одна?
- да двое мы... не слышишь ни хрена...
- а ты вот глянь, какой внизу стиляха...
ты пасмары, какой на нём рубаха...
давай гадать: какой при нём прибой,
он голубой - или не голубой.
- его прибой маво прибора мельче.
ты глянь, бугра не видно на коленче.
а вот воззрись ты на меня теперя:
мой до колена... зри сюда, тетеря!
- да, ты мужик. есчё прибарахлившись,
ты джентльмен... да ни мацай за сиськи!
ты на сегодня с гаком палучыл.
- а в ванной?
то-то ж. кто бы говорыл!
- пашли тада абратна в дом с балкона.
всех знаем, кто прошёл...
                                           - каво? девчонок?
- нет, мужиков!... ах ты и пидарас!
- скажи, Марин, теперь который час?
- а что, тебя другая ждёт в больнице?
- окстись, Марин, сама ж ты медсестрица!
- а я и говорю: моих подруг
ты б трахал... ну, сказала же, без рук!
- да ладно.... ладно... будем телевизор
смотреть тогда. и этот, новый, "Призор",
гандон, пошли, опробуем с тобой.
- закрой балкон. и ванную помой.
         Сентябрь, 1981.



ИГРА В ПЯТНАШКИ
небо в прожилках синих висит над притихшей землёй
купы деревьев два дома кольцом окружают
воздух от ветра и капель глухой слепой

пятна слоистые тают
под фонарём под навязчивой мысли волной
мокры заборы

темнеют ворота на петлях вздыхая

и мы играем
в пятнашки с временем вокруг колодца стоя
и нет ни на земле ни в небе ни ада ни рая

и только чёрные разводы по краям стены
с реальным миром как-то соотнесены
всё остальное темень погружает
в безвременье уже не различая
и руки на подушке не видны.

2 сентября, 1981.

-----------------------------------------------



                                                            Лев ГУНИН

                     "HAЧAЛО-4"
                           сборник стихов

                    СТИХИ 1981-ГО ГОДА

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Пар шел изо рта.
Под ногами шуршала осенняя листва.
Дуб уходил вверх
толстой серой корой
выжимая чувство,
говорящее об общей
опасности,
растворенной здесь,
и о той,
предрасположенной к резким действиям,
среде и тумане предутреннем,
и о той неощутимой и резкой игре,
что возникла между тенью
и тенью,
и ее отражением
в шершавой и серой,
ограниченной пределом,
стене.

    Май, 1981.

    *      *      *

Похоронив свой порыв,
свой долг в это ночи,
я смотрю
на все
обесцвеченными глазами.
Я сделал  ч т о - т о.
Но безвольное,
нечаянное движение -
и пуля в лоб.
Чего уж жалеть
свои мозги -
если мне
до сих пор
т а к
жаль
пули?!

   Май, 1981

    *     *     *
С синей головой полночи
Ты летишь,
                    сжимая
                                  под мышкой
волосы.
Подземелье метро
                                имеет
два
      выхода.
Ты - это выход посередине.
Яйцевидная
                      голова
т е б я
передвигается
                         аистом.
И покрытая пупырышками
     кожа
становится синей -
по мере
приближения
                         к Истине.

         Июнь, 1981.

    БЕССОННИЦА

                А
Одиножды один - одиннадцать.
Ночь помножить на ночь - ?
Бессонница не умножается.
Что-то нужно сложить.
 
Сложить пополам - будет полночь.
(Дождь моросит за окном).
Соседка вытряхнет коврик:
Ей тоже не спится... ... ...
 
Автомобиль проезжает - его звук
Долго будет тянуться шлейфом
За автомобилем.
 
Как за мной тянется
                                   шлейф
мыслей.
 
Сердце моего часа
                                 натружено
бьется, -
                Дальше
не последуют метафоры.
 
Бьется сердце моего часа.
Ударами его - мгновения.
Сердце это - не часы, нет!
Нет, оно - обратный пульс времени.
 
Сжимаются, сокращаясь,
мышцы полов
и стен,
и мебели,
и меня,
и моего часа...

             В
Вздрагивают магические весы.
 
Кто живет внутри этого часа?
(Триста шестьдесят семь,
  Триста шестьдесят восемь...)
 
Невидимые мышцы, прикрепленные
                                                               от
меня
к окружающему,
сокращаются.
Сокращаются мышцы дум.
И сердце комнаты сжимается
в унисон с сердцем моего
настроения.
 
Пространство - фарфоровое -
вызывает внутри
чашечный звон, -
как насмешку над этим
бархатным, малиновым
перезвоном
ночи...

     Июнь, 1981.




 ЗАРЯДКА
все в порядке
спасибо зарядке
голые пятки
в синей тетрадке
горят как заплатки
щёчки украдкой
сверху и кратким
гитара перчатки
две мармеладки
складочки складки
кровати кроватки
мягки и гладки
твои облатки
всё в порядке

   Июнь, 1981.

                           Бродскистам

уважаемые коллеги создатели афоризмов
ваша поэзия напоминает мне клизму
та же функция только с читательскими мозгами
а вот попробуйте-ка вы на себе её сами
запахи нафталина кокаина или касторки
как далеко вам до паунда или лорки
как далеко вам до гамсуна или блока
вы утопили истину в стакане сока
а до вина вины вам не хватает полной
над головой во тьме сомкнулись волны
               Октябрь, 1981.

   I FEEL STUPID
мутногововая толпа подо мной
глотает гитары скрежет и вой
я над ней над клавиатурой
как над политурой

булькающий шквал
из-под пальцев моих
синхронизируется снизу
покачиванием голов

на радуге гитарной подложки
я качусь к высоте или к морю
сохраняя баланс
готовый сорваться

эквилибристике этой
аплодируют снизу
потом меня ждет
единственная
дурочка
которую отвергну

выйду отсюда
как из шахты
наверх
к антонио пиара
тэ эс элиоту
анджею шварцу

и снова буду засыпать
под эмерсона звуки

    Июнь, 1981.

================================

Лев ГУНИН

  КНИГА

стихи июля-сентября 1981-го года

       (отрывки из цикла)



      *        *        *
Звук тормозов. Ночь за окном. Сентябрь.
Стареет город сразу в эту ночь.
Стараясь перетечь в ненастья табор,
шуршит сезона прошлогодний скотч.

Пар над асфальтом. Тёмные деревья
ещё с листвой. Но влага ест уже
их листья.
След её намерен
стать калькой на осеннем чертеже

по улиц спящих ватману. Сентябрь.
Уходит лето в слюдяную даль.
И чувствует укол и тот, кто храбр,
и тот, кто трусит.
                               Голубая сталь
 
осеннего неонового света
рисует на шипящих листьях фон.
И всё-таки уйдет не сразу лето:
не раньше, чем всегда.   
                                          Забудет звон
 
над кладбищем весеннего покоя
и грустного тепла в тугой росе.
Нас навсегда, нас всюду только двое,
но свет одет в единственность, как все...
 
И холод в не отопленных квартирах.
И затвердит себя сезонность, как обет.
И кровь, запекшаяся на рапирах,
и, с тетивой, повисшей, арбалет...
     2 сентября, 1981.



       *      *      *
Утро встает из безмолвия сна.
Утро встает из проёма окна.
 
Жалуйся, пробуй себя обмануть -
лучше тебе сразу снова уснуть.
 
Плавно по небу плывут облака,
будто бы льдины, а небо - река.
 
Только не солнце сияет в груди:
факел зажженный там скорбно гудит.
 
Ты в это утро не встал - и встаешь
с чувством, как будто окно - это нож.
 
Неба лазурь - это кровь, что пока
капает медленным звоном в века.
 
Солнечный диск - это быстрая кровь,
внутренность мира глядит из зрачков.

Всё - это боль и усталость во всём.
Стонет под небом  распластанный дом.
 
Страх и любовь, вдохновенье и грусть -
всё это рана. Сиреневый шлюз
день открывает в обманчивость всем;
пасмурный город задумчив и нем.
 
Снова как сыч это утро глядит.
Но неприкаянность всё еще спит.
      3 сентября, 1981.

======================================


Лев ГУНИН

     ПОЙМАННЫЙ ПОЛДЕНЬ

                стихи июня-июля 1981-го года

               полдень

зимний полдень отражением в лете
осколки льда в вишневом стакане
тарелка супа на кухонном столе
замерзшие кристаллики вечной жизни
        Июнь, 1981.


     *       *        *
Качаются в глазах передовицы.
Следы ноги остались на песке.
В датированной дали только лица.
И жезл трепещет зонтиком в руке.

С суровостью событья возникают.
Мне что-то было надобно сказать...
Немые карлики из мыслей выбегают,
И в дождь беззвучный прячутся опять...

А он опять по стёклам бьет, и длится
И тут, и там ненастий полоса,
И выступают из тумана лица,
Приходят и уходят наугад.

И в трубке белой не гудки, а сбои.
Свирель пищит, кларнет или гобой.
Опять нас в этом доме только двое:
Я - как всегда - и спутник, разум мой...

Напрасно поры комнаты открыты;
Ни телефон, ни дверь и не окно
Не принесут чужих шагов орбиты,
Не заведут речей веретено.

И окольцован кем-то и запущен
Желанья голубь в голубую даль,
Но нет письма, и мысли тонут в гуще
Событий, не открытых, как миндаль.

Ни летний зной, ни сонный дождь безмолвный
Не разорвут печати немоты,
И треугольник нем равносторонний,
И безысходны синие цветы. 
        Июнь, 1981.



           *       *      *
Просыпаешься утром с бесстрастием,
Все куда-то идут и спешат
С их мгновенным, натруженным счастьем.
Это утро льёт в горло их яд...

Просыпаются звуки. И в форточку
Гул машин направляет проспект.
И чего-то неясного хочется,
И чего-то, вновь кажется, - нет!

Одинаковы люди, но разные
Лица их, их шаги и глаза.
Всем им место, в итоге, показано;
Сдвинуть место почти что нельзя.

И себя ощущаешь с усилием,
И брезгливо поморщишься: "Да!
Ты такой же, как тысячи. Или нет -
Всё равно. Это всё ерунда!"

Всё равно в этом мире не значится,
Где ты был, делал что и зачем.
Всё со временем сгинет и скатится -
Но себя я до срока не съем...

Я смогу исключением правила
Прятать взор и под Ваньку косить,
И свои человечные гранулы
Где-то тайно мод мышкой носить.

Среди ужасов строя порочного,
Среди драк и кровавых орбит
Я присутствием стука височного
В  э т о т мир тошнотворный зашит.

Я живу впечатлением ужаса,
Тем кровавым ковром бытия,
И следами, что ставлю на коже сам,
Запечатана вера моя.

Только мне не оставлено полочки,
Или жёрдочки, или угла,
Только мне не досталось наколочки,
Или скальпеля, или весла.

Но зато мне досталось предчувствие
В эту веру, которой носить
Тяжесть тёплую словно сочувствие
Только мне, и другому не быть. 

Во дворах и в квартирах бесчисленных
Зашевелится в чьей-то груди
То, что стало бы тайным учителем,
То, что верой в себя упредит.

Но стирается утром изменчивым -
Словно тряпкой налёт со стекла -
То, что тихо звучало, доверчиво,
То что в мир не несло с собой зла.

И стоишь обезглавленным, выжатым,
Среди тысяч таких же, как ты,
Этот мир не нашёл ставшим ближе ты
Среди шаткой, больной суеты....

И шевелится всё, что остаточным,
Переменным осколком болит,
Уязвимостью, гением пяточным,
И настенным намёком на стыд.
          Июль, 1981.



    *     *     *
С синей головой полночи
Ты летишь,
                    сжимая
                                  под мышкой
волосы.
Подземелье метро
                                имеет
два
      выхода.
Ты - это выход посередине.
Яйцевидная
                      голова
т е б я
передвигается
                         аистом.
И, покрытая пупырышками,
                                               кожа
становится синей
по мере
приближения
                         к Истине.
         Июнь, 1981.




   ПУСТОТА
       (песня)
Пустота возникла там,
где недавно был ты сам;
где недавно были мы -
строят здания тюрьмы.
И вокруг пустого тут
стены - как грибы - растут.
Ограждая пустоту,
ставят двери на мосту,
по которому идет
пустоты газопровод.
Из пустой когтистой тьмы
строят острова зимы,
и саму пустую рань
обнесли - куда ни глянь.
Смысла нет уже ни в чем.
Из пустого строят дом.
Из-за каждого куста
прибывает пустота.
И сама моя вина
тени смысла лишена.
Если злила, то теперь
к ней давно забита дверь.
И тропинка заросла,
где по ней виновность шла.
Больше нет добра и зла,
нет опорного весла,
нет забот и нет минут,
нет обязанностей тут.
Нет забот - и нет затей,
нет живых нигде людей...
В мире этой пустоты
бегства нет и нет мечты.
Те, что были в ней до нас,
недействительны сейчас,
те, что с нами в ней встают -
стали призраками тут.
В этой странной пустоте
даже тени их - не те.
Даже след от пустоты
выражает то же "ты".
В ней хранимо только то,
что не видывал никто.
Где ни будь, куда ни стань -
все равно все та же грань,
все равно увидишь ту
отраженной пустоту.
        Июль, 1981.


     *       *       *
вспомнить о прошлом нечаянно сможешь;
руки за голову тихо положишь;
в небо посмотришь - увидишь там свет,
вспомнишь о прежнем - которого нет...

...как в капюшоне оранжево-красном
шла за водой ты к колонке носастой.
двигался ворох изменчивых лет;
то, что лишь  б ы л о, чего уже нет.

…вспомнишь, как в зале кино ты сидела,
вспомнишь, как ты целовалась несмело.
…вспомнишь об этом. его уже нет.
рвется в душе угасания след.

вспомнишь те бревна и желтые стружки,
и с голубым и зеленым подушки...
все позади. ничего уже нет.
как на ходулях, идешь ты вослед.

ты хохотала. ты пела, ш у т и л а,
гладила платья, часы заводила.
все позади. ничего больше нет.
что же осталось?
                             желаний паркет
ты исходила в дни прожитых лет...

что там еще?.. ты посмотришь уныло.
все, что осталось... уже это было...
страсть и желания, слезы и боль:
было, прошло.
                          что осталось?
консоль

в серой квартирке твоей на углу,
старый картофель, зарытый в золу
прежде большого лесного костра...
ты пролежишь на земле до утра.
встанешь потом и в тумане пойдешь...

снова увидишь, зачем ты живешь,
снова найдешь телефонное "Да?",
снова позвонишь и скажешь: "Когда?"
снова найдешь в бижутерии толк,
снова прикупишь и ситец, и шелк...

но в глубине твоей бледной души
вспыхнут два глаза в наклонной тиши.
странно расширившись, будут смотреть,
жизнь твоя будет в лампаде гореть.
и остывать от земли навсегда
как остывает в морозы вода...
    Июль, 1981.


         *       *      *
Луна стоит в траве как неживая.
Щекою ощущу тепло земли.
И, сена запах медленно вдыхая,
Смотрю вдоль луга в небо, что вдали.

И тело невесомо и свободно.
Простор и луг живут во мне самом.
И все, что ещё было инородно,
Теперь переплетается родством.

Зажженной сигареты огонек
Слегка краснеет в полумраке справа.
К травинкам прикасается висок.
Я родственный всему, всему я равный.

Прозрачный запах луговой реки
Доносит дуновенье из ложбины.
Мы слышали пичужки влажный всхлип,
Мы греем, лежа, друг о друга спины.

В ушах играет легкий ветерок,
Ушные раковины сделав отраженьем,
И дышится свободно, и дымок
Плывет к реке с прохладным дуновеньем.

Все словно шелковое. И трава стоит
Не двигаясь - как будто из картона.
Молочный воздух над землей струит,
И теплота земли полунаклонна.

Все совершенно. Эта ночь для нас,
Как опьяненье, делает чудесным
Все, что вокруг. Спросить "который час?"
Никто бы не решился. Бестелесно

Дрожат на небе вспышки - треска нет:
Как будто пиротехника творенье.
За полем что-то испускает свет
Прозрачным кольцевидным отраженьем.

Дойдя до края луга, у реки
Ногой потушит кто-то сигарету,
И гребни ряби словно поплавки,
Наполненные водной данью свету.
       Июль, 1981.


)))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))

Лев ГУНИН

         ГРУСТНЫЙ АНГЕЛ

     несколько стихотворений осени 1981 года

ГРУСТНЫЙ ЧЁРНЫЙ АНГЕЛ
Я тень обиды за собой несу.
И вместо крыльев у меня - печали.
Я их несу с собой словно скрижали.
И капли слёз храню я, как росу.

Проникнуть в середину представлений
(как вечному паломнику - в судьбу)
мне не позволит тёмный, мрачный гений,
который с ангелом во мне вступил в борьбу.

Я - чёрный ангел. Кто не верит мне,
пусть подойдет поближе: я бесплотен.
Я в образах своих всегда бессчётен -
в безвинности, и, вместе с тем, в вине.

Я наклонён над спящим континентом,
над целым миром я лицом клонюсь,
что занавешен космоса брезентом,
а я - как тень - в бессмертие несусь.

Я чем-то невесомым появляюсь
везде - где только Мир не обретен.
Я - дух, я - свет, я - тьма, и в этом каюсь.
Но только я - всему наоборот.
           Октябрь, 1981.



     *      *      *
Красные, синие, вещие,
тени мигают доверчиво
краской, избытком и яркостью,
теплой, доверчивой жаркостью.
Печи, пекущие празднично
дух послеутренний пряничный,
комната, светом пропитана,
и этажерка, рассчитана
на выявление малостью,
чувство приятной усталости,
скатерть с китайскими птицами,
книги с далекими лицами,
блюдца - с другими, похожими,
ковричек, вчетверо сложенный, -
все это тени далекие,
сине-, оранжевоокие,
все это тени давнишние,
что по сознанию вышиты;
шесть керамических слоников,
два навесных подоконника,
кресло с обивкой старинное,
место прохода недлинное, -
все это тени сознания,
тени, грядущим расплавлены
до световой бестелесности,
до невесомейшей честности,
тени мигающе-бледные
детства: насыщенно-медные;
тени - бесплотно-бессонные,
но чистотой напоенные,
те, что оставлены вечностью,
прошлого светом и млечностью...
          Октябрь, 1981.
 
 
 
 
       ДАНАЯ
 
Ты хочешь уходить? Так уходи.
Я больше не
грущу.
Но снег теперь
такой
седой
и странный...
...смолчу...
...желанный...
Но в грусть мою
тебя я не пущу.
     Ноябрь, 1981.
 

 
 
       ПАСТОРАЛЬ
 
Шумят белеющие струны
далеких, бурно-пенных вод.
В оврагах - стриженые гунны
коротких сел и кубов-сот.
 
Спешат подводы со снопами,
поскрипывая на буграх,
холмы с далекими лесами
вплывают в воздух на парах.
 
И острокрылые пичужки
на жёлтых кошеных лугах
как жёлто-розовые стружки
на неокрашенных полах.
 
Звенят ручьи поодаль рощи.
Блестят церквушки купола.
И   э т о т  мир теперь не ропщет
и, может быть, не держит зла...
       Ноябрь, 1981. Телуша.
 
 
 
    *         *         *
На аллее золотые снопики.
Вдоль по Ужасу бегают клопики.
У трамвая стоит, летом умерший,
старикан, и нелепо качается,
и, ослепший от страха подлунного,
мальчуган за глаза хватается.

Копья копий ресниц оттопыренных
грудь нам колют, пронзая без жалости.
Вымя страсти сосет, обезжиренный
человечек - как пончик - в усталости.
Небо колют медуз наших щупальца -
струи дыма, бегущего без кольца.

Я залезу в твою рубашечку.
Там нащупаю коленную чашечку.
Вместо грудей у тебя самоварчики,
жарко блещущие, начищенные.
В голове открываются ларчики,
шестерёнки бегут там отличные.

Закрывается золото конное.
На спине золоченая туника.
Ты согреешь болото оконное,
если дышишь в стекло полнолунника.
И пружинки волос твоих ржавые
словно змейки щекочут кровавые.

И открою твою я душечку.
Там найду я пивную кружечку.
Может быть, заглянув в овалы усталые,
образа в углу полутёмном вспомню
в хате, а на соломе наклонной -
тень синюшнюю, шепчущую томно.
           Ноябрь, 1981. Западная Беларусь.
 

  *     *     *
Вот - эта ночь.
                         Вот - это веко.
Вот - эта блуза и кровать.
Проникнуть можно в человека.
Но в комнаты - нельзя вникать.
 
Вот стул. Вот стол. Вот отраженье
в железной части утюга.
Вот это - только дуновенье
далекой веры в обшлага.
 
Вот это - только отголоски
душевных бурь, эмоций круч.
Пространства комнат - недоноски
другого, сданного под ключ.
 
Но и такое отраженье
так поражает иногда,
что за какое-то мгновенье
кладутся жертвенно года.
 
И эта ночь, и это веко,
и эта блуза и кровать
крадут полученное деко-
ративное зерно - молчать!
 
Молчать - и), что бы ни случилось,
молчать, и) больше не придет
железный свист и чья-то сила
заведомо наоборот.
 
Забытые концы столетий,
дворцы погибшие - и мы -
пусть не волнуют больше встречей,
пусть не раскроют губ немых.
 
Но, постучавшись в эту дверцу
когтями прошлых лет и сил,
скребётся тихо - прямо в сердце -
то, что ты помнил и забыл.
 
Что в комнат сферах обреталось -
как те увядшие цветы;
что и остаток, и начало...
И в них молчать не можешь ты.
 
И станешь телом тех, кто умер,
и тех душой, кто не вставал,
кто не родился; тех, кто зуммер
в нагретых трубках не-начал;
ты на полях реестров "нумер"...
 
Пусть эта ночь не это веко,
пусть эта блуза - не кровать.
Но духом комнат подышать -
подушкой кислородной века -
еще нам выпало опять:
 
чтобы рассеять боль и грусть,
сказать, что мы отсюда родом,
и с нашей жизни тихоходом
простясь, промолвить: "Ну и пусть!"
        Ноябрь, 1981.
 




Лев ГУНИН

               СЛАДКАЯ ВОНЬ РАЗЛОЖЕНИЯ
             ТОНКИЙ УГАР ДЕКАДАНСА

                                     цикл стихов

ПРОСТЫЕ ПЕСНИ

             1.

Тёмная, тёмная Ночь!
В этом конце сентября
Ты обещаешь помочь,
Кровью неона горя.

Ты обещаешь помочь
Мне поскорей умереть,
Чтоб поскорее напрочь
Душу от тела отсечь.

Сердце, что бьётся в груди,
Хочешь ты заворожить,
Так, чтоб в какой-то один
Миг не смогло больше бить,

Ты угольками зрачков
Смотришь мне прямо в глаза,
Так, что без тёмных очков
Вынести взгляд твой нельзя.

Эти большие глаза
И слюдяные зрачки!
Вырваться телом нельзя
Из леденящей тоски,

Освободиться нельзя
Из-под зрачков твоих, Ночь;
Ты, прямо в мысли скользя,
Мне обещаешь помочь,

Щупаешь холодом рук
Ты ледяное лицо,
Вешая жуткий испуг
На заклинаний кольцо,

Воем собак ты живёшь
Под ледяной простынёй,
Сердце в ладони берёшь
Сильной косматой рукой,

И в лабиринтах мозгов
Ты оживляешь предел,
Тот, что кошмарами снов
Душу привлечь бы хотел

К ближнего жизни, с её
Тонкой случайностью в нём,
Ты из кошмаров встаёшь
Синим хрустальным огнём,

Ты по болотам ведешь,
Хлябью трясучей маня,
Так обещай, что убьёшь
Только меня, да, меня.

Только меня - не его,
Этим ты можешь помочь
Вынести ночь из всего,
Только тебя одну - Ночь -

В зеленогубый финал,
Синезрачковую пасть,
Тихо захлопнуть пенал,
В эту обёртку упасть,

Что вовлекла в оборот
Этот бессмысленный взгляд.
Если захочешь помочь,
Если убьёшь без наград!..
     Октябрь, 1981.

             2.

под тонким и прозрачным льдом
каким река покрылась
лицо как будто за окном
к стеклу прижалось с силой

к стеклу холодному прижат
и лоб и нос и руки
и мутен глаз открытых взгляд
задумчивый от скуки

не рвись из ледяной тюрьмы
и не просись на волю
чертогам ласковой зимы
тебя беречь и холить

не осквернить девичьих губ
жемчужному потоку
нежнее самых тонких шуб
его речные соки

он голубых твоих зрачков
касается с любовью
и звуки непонятных слов
бормочет в изголовье

и пелену твоих волос
колышет как ребёнка...
свинцовых хлябей купорос
покрыт воздушной плёнкой...

а там на воле не поймут
мольбы твоей и грусти
опустят в яму и уйдут
и на реку не пустят

и будут черви вместо волн
в твоих глазах роиться
во рту земли огромный ком
а не вода-сестрица

истлеют уши погрузив
тебя в безбрежный холод
невыразимой тишины
и вечности иголок....
     Октябрь, 1981.


             3.

тело Амана
вместе едим
Пурим желанный
Пурим один

уши отрезав
их запекли
их антитеза
теста кули

в Ерушалайме
груды детей
нами убитых
брат иудей

горы аманов
в море крови
нами закланных
из любви

нами спасённых
от Христа
в землю вложённых
без креста

видишь всесильны
наши жрецы
вечности тыльной
пра-отцы

и семисвечник
хищно горит
в жертвенной печи
Семирамид
     Октябрь, 1981.

             4.

какая боль! подсвечника металл
в широкой комнате на сумрачном комоде
и две свечи мерцают в женском роде
фаллически в неженственный овал

понятий оборотни в комнате скользят
как тени где-то умерших событий
их Стоунхендж в бассейне где есть литий
и где хвосты насурьмленных котят

мы вкус жуём не зная что едим
мы знаки отдаём в неволю знакам
и злаки относя совсем не к злакам
а к пустоте бесплотной впереди

и пруд кровавый выкопал Пилат
и Мессию распял за все заслуги
и нами правят Везельвула слуги
бросая в пасть обмана как котят

в нас оборотни злобные сидят
с проклятием на каждое движенье
и даже этой мысли дуновенье
их заговор изрежет как булат

     Октябрь, 1981.

+++++++++++++++++++++

         *         *        *

во мне не мысль. во мне броня идей.
мой разум арбалетный тем сильней
чем шестерёнки движутся быстрей
и есть стрела готовая к полёту.
принадлежит она не геродоту
она из крематория печей...

сократа хищный разум мне подобен
острее бритвы раскалённей домен
больнее металлический плетей...
без афоризмов без ядра оскомин
клинок и яд. вместилище скорбей...

мой чёрный храм на пике тишины
над миром спящим в темноте всесветной
лелеет кристаллические сны

он одинаков и зимой и летом
и вылетит стрела из арбалета
и поразит уснувшие умы...
          Октябрь, 1981.    



                 *      *      *

я телом владел и душой полюбивших меня
без них я не жил я не спал ни секунды ни дня
чудовищным прессом спрессовано время в одно
столетья в секунды в мгновенья сжимает любовь
так целая вечность за месяц палящий прошла
и выгорел мир наш и наше единство дотла
мы умерли вместе опять появились на свет
и в реинкарнации прежних любимых нас нет
тогда отчего запорошено сердце тоской
и голос какой-то и взгляд из небес роковой...
           Ноябрь, 1981.  



       *     *     *

время овал
квадратура его не для нас
сизое пламя...
клинка язычок этот узкий...
кариантрал -
древний иконостас...
начат не нами
обычай седой доэтрусский...

разум в цепях...
на котурнах мы ходим во мгле
мерзкие твари
мир истин от нас закрывают
пусто в глазах
только номер дрожит на бельме
тори и тари 
повсюду от края до края...

ты не дойдёшь
до обрыва миров крутизны
чтобы с него
в эту пропасть запретов свалиться
гнусная ложь
опрокинет тебя со спины
нет... до всего
тебе следовало родиться...

вот почему
ты и шут и безумец у них
дьявол их мир
от таких же как ты закрывает
и для того чтобы как-то окончить свой стих
должен ты быть до всего... или в кариантрале...
         Ноябрь, 1981.




       *     *     *

Не утешай меня напрасно.
Сомнений в жизни больше нет.
Одно - как тень - лежит безгласно,
Иное - тут. И ..вот ответ,
Что мной озвучен был напрасно,
Как будто это был обет...

Кривые улицы горят.
В голубоватом супе лица.
Как бы хотелось заблудиться
На фоне уличных армад
Огней и толп, машин и ситца.

Не уличай меня во зле:
Я добр, как добры пни и птицы:
В моём сознанье заблудиться
Ты можешь - как свеча в узле,
Или об лёд крылами биться ...

А время тягостно. И нет
Сомнений больше в быстрокрылом,
Унылом и полуостылом,
Несущим и добро, и вред,
И равнодушием постылом.  

А время колотушкой бьёт
У минаретов всех несчастий,
И жизнь и смерть оно несёт,
Трагедии и муки страсти,
Не сохранив ни грив, ни масти,
И не создав ни поз, ни дней:
Остались только я и части
Неразрешимости моей.
         Ноябрь, 1981. 





ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ
из цикла "Обугленные стихи"

Т о  всегда рядом.
Белыми колоннами,
Конусообразными залами,

              с зарешёченными окнами,
                              с резьбой до камню на капителях.

Оно смотрит в глаза -
и всегда можешь
вернуться,
быть там
и остаться,
когда захочешь.
      Ноябрь, 1981.
 

          *      *      *

Ощущаю за пятым ребром
незаметную тонкую скрепку.
Вдруг её кто-то дернет, как репку:
и останется чёрный пролом.

Капля крови внутри окуляра -
это форточка новых времён,
это символ безвестных имен,
дико спящих под куполом старым.

В этой форточке звёзды ночи,
вечной бездны оскал необъятный,
шорох в белых и вкрадчивых пятнах,
а за дверью - дыханье и хрип.

И под страхом карающих пальцев,
как под прессом пугающих снов,
я не знаю - ни кто я таков,
ни - зачем я на месячных пяльцах.

Я затылком своим ощущать
тот провал обречен за собою,
как бы не за моей головою,
а  д о  темени - ребер опять.

Или с пальцев -  м о и х  - что-то липко
в ночь стекает (чего? не пойму).
И у света улыбку займу.
И - опять - в горле синяя рыбка...
        Ноябрь, 1981.





     ПОЛНОЛУНИЕ

когда на небе полная луна
во мне он пробуждается от сна
и сам себя я медленно боюсь
и от себя я в волчий лог несусь
когда я наклоняюсь над водой
то вижу волчью морду под собой
её зелёно-жёлтые глаза
и шерсти клок как в перстне бирюза

когда на небе полная луна
душа червивым злом поражена
и вырастает хвост из позвонков
с палёной шерстью жёсткой и седой
и раздвоенью сумрачных зрачков
предшествует ужасный долгий вой
как из подземных адовых пещер
творенье заколдованных химер

когда на небе полная луна
слюна моя мне на клыках видна
и я бессилен в них остановить
желание кого-нибудь загрызть
и помню гонку вплоть до колтуна
сквозь лес к реке где есть купальни снасти...
и крови вкус в моей клыкастой пасти
когда на небе полная луна
        Ноябрь, 1981.

       ДЕТИ АВРААМА

вечно гонимые хилые бледные
с глазками за их веками-блендами
с вечной виной на других возложенной
с высокомерием рукоположенным
в царских династиях тронах возвышенных
в иезуитах в паломниках выжжены
из крестоносцев из мытарей сделаны
чашами кровь загребая коленными
страны долгами опутав классически
плесенью став на земле ростовщической
вечно премудрые конквистадорные
крохи к рукам прибираючи спорные
земли к рукам прибирая ничейные
дань собирая с планеты "идейную"
ястребы в Ястребе голуби в Голубе
в вечной жаре и в тропическом холоде
непокорённые непокоримые
зримые и совершенно незримые
рабовладельческих кланов патриции
главы постов либеральной милиции
судьи вожди президенты сенаторы
либеризаторы и узурпаторы
где - комиссары чекисты расстрельщики
где - диссиденты и антисоветчики
вечно гонимые вечно желанные
вечно контроль ощущая над странами
вечно банкиры бароны и сватушки
вечно прабатюшки вечно праматушки
    Ноябрь, 1981.

          *       *       *

как кровь венозная черна
и бледен ночи мельхиор
так Вуду не имеет дна
и цвета - словно пики гор

в пустынях джунглях и степях
живых существ разряд и след
и перевёртыши в словах
и в голове кровавый свет

и есть особый алфавит
зверей по роду их и дню
из них посредников отлит
гербарий духов по огню

для каждой страсти и вражды
для каждой хвори и мольбы
и для предвиденной беды
и для невидимой судьбы

для каждого добра и зла
и для шаманов - их рабов
и над осколками стекла
ступни безумцев и врагов

и духи жадною толпой
набросятся на этот след
чтобы над мёртвой головой
повесить смерти амулет
    Ноябрь, 1981.  




 
         ВЛАСТЬ...

две звезды с пятью с шестью концами -
трупов окровавленных цунами
власть сиона звёздами в кремле
а над ними чёрт на помеле
все довольны... взглядом водянистым
окунают в пропасть атеистов
окунают в пропасть православных
правоверных или богоравных
рейган брежнев с клюкою в руке
как собачки две на поводке
недовольным место есть в палате
где помогут быстренько распять их
где на двери родовой тотем
рыбьей иудейской цифры семь
          Ноябрь, 1981.



       *      *      *

праведники распяты
грешники прощены
этого мира латы
нас убьют со спины

в нас вонзается холод
подлости мировой
этого мира голод
утоляют нами с тобой

черти глотают мясо
и запивают водой
всю неземную расу
они объявят жратвой

их холокоста кружка
хватко по кругу пошла
мелочь звенит как кости
в пользу империи зла

праведники и пророки
здесь на земле не нужны
их убивают скопом
пикой их мнимой вины...
     Ноябрь, 1981.

-------------------------------


Лев ГУНИН

                      ТЫ и Я

                                                    Л. Б.  (Лене Барановой)

                             I

Утро смотрит в душу "соглядаем".
Белый свет течет, как молоко.
Утро! Мы тебя полужелаем,
но тебя нам встретить нелегко.

Ты нам в души ввинтишь ту же пакость,
ту же, что вчера - и каждый день,
ты замажешь лица нам крест-накрест
чем-то чёрным, что как будто тень
 
от постели, где лежим вдвоем мы,
от, теперь раскрытого, плеча,
и от тела, что теплом природным
пышет слабо, кожу горяча.
 
Мы вдвоём окажемся под утром -
словно бык тяжёлый под ярмом,
и мгновенья ночи упадут нам
прямо в сердце, где от них излом:
 
тот, что разделяет дни и дальше:
в грушах наших обнажённых тел, -
и гранит их утро светлой фальшью,
обозначив сущности предел.



                  II

Мысль дремлет в лоне серо-красном.
Сердца сплетенные стучат,
рисуя крови тёмным маслом
портрет Неведомой.     Дрожат
в безвестных тела переливах,
в гипертрофическом огне
эмоций зреющие сливы,
загадочные в тишине.

Вне логики и вне предела
какое-то мгновенье икс
тревожит тайные отделы
души - коричневую слизь.
Из глаз пылает красным светом
ион, горящий в корне "Я",
покрыты чувства вуалеттой,
деревья парка и скамья.

Всё-всё под снегом тёмно-красно
от крови, что стоит в глазах
слезами жгучими.     Напрасно
плести сеть импульсов.     Нельзя
и отвести куда-то дуло
тех, что во мне, твоих страстей.
Вот и печаль во мне уснула.
Я не могу отдаться ей.

Тут всё, что видим, их мерилом,
обёрнутое в снов фольгу,
всё, что почти соединило
с тем, на далеком берегу,
желаньем гнездным и сомненьем,
что тайно светит, как маяк,
в моём сознанье светозреньем,
и что лелеет тайный знак,
полуосознанный, подспудный,
что колдовской моей тоской
из мрака вызовет загрудный
блаженно спящий образ твой.

            III

                        Jedna ogromna chwila przeniknela siebe
                        Jasnowidzeniem nocy przedarla glusze.
                              Leopold Staff (ORACZ)
 

Октябрь             Рук и ног порывы
в стекле застылых и ничьих паров
под аббревиатурой вечных снов
полуживы         как май в крови наживы

Кровь сердца в эту ночь в любовном сне
кровь памяти клубит стеклянным эхом
в осклизлости  что вспахана лемехом
что вечным чем-то спит:  в тебе...   во мне...

И спит в большом стеклянном эхе ночь
глаза нам сном тревожным закрывая
и лишь любовь одна сейчас живая
и только сердце бьет - куёт мне мощь

Любимая! Одни вдвоем сейчас
бессмертны мы   мы - как наш сон - невинны
под звёздным небом  что - зарыто в нас -
замкнуло мир в овал - простор целинный

Представь себе: река     и чайки тень
над волнами тревожно зависает
над Вислой  и  серея  проступает
град в бестелесной  мягкой пустоте

Предместье - Прага - за домами спит
так далеко от Новой Маршалковской
и ветер тихо-вкрадчиво змеит
как палец: по мостам  по их откосам

Но я с тобой   Всегда   И только ты
моё сечь властна тело:  руки плечи
пока овал души - как под картечью -
под розгами любви даст крен
                                                  И  с высоты

заплачет о далеком детстве милом
заплачет и тобой  и мной о нём
заплачет телом  что без духа – ком
покорной слабости

                                Мы
потому двукрылы

И ночь заплачет окнами...  окном
хранящим черноту и запотелым
Живут в нас души только вместе с
телом
и мы... лишь потому   что в нём

            IV

башни вбитые в небо

    пылают

кровь заката наполнила стебли

    отравой

всё враждебно вокруг

    безгласно

каждый всплеск каждый звук

    опасность

ты живёшь в этом

    без принужденья

не дождавшись ответа-

    зренья

твои сёстры ходят

    с ножами

твои братья будят

    шагами

твоё тело полно

    наслаждений

в этом вареве

    грехопадений

груди с миром твои

    играют

твоих будней ручьи

    в Лиепае

и тревожных ночей

    статистом

записная книжка

    чекиста

            V

На пороге утра всё тает.

Чужая женщина лежит со мной в постели.

Чужие краски властвуют в доме.

Чужие заботы давят нас обоих.

Их жизнь обрывает крылья надежде.

Звуки за окном требуют нас раздельно.

Что-то предъявляет права на нашу свободу.

Мы с тобой уже не властелины ночи.

Мы - беглые рабы наступившего "завтра".

И разбросанная по полу одежда -

теперь улики нашего преступленья.

Запретное солнце встает за кадром.

Глаза, подернутые бессонницей.

Кофе.

И приглушенные звуки "от соседей"

под сигарету, окурком утопленную

в подсолнечном масле.

Окурки в остатках рыбок,

недопитый кофе -

свидетельства твоего визита.

И сетка пустых бутылок обречена на сдачу,

как дверь обречена быть открыта.

Утро.

Вся жизнь бы складывалась из этой рутины.

Но не будет её.

Не надейся.

За окном - всё пусто и влажно.

И даже ты - иллюзорнее

привиденья,

сама привидение в утреннем свете.

            VI

в кокон дожизненной вечности
в тантос отчаянья
в темноту без свечения
в неосознанность марева
в тебя и в меня
разделённых оставленных
чернотой обезглавленных
на тела переплавленных
без душ без кармы без ран
хочет жизнь нас
вернуть
вспять
опять...
блядь...

            VII

in the darkness of this room
we were two parts of eternity

her bottom and top
her genesis and death

kissing were the only part apart
and you smoothed my body by yours

and the night was moving
towards an early light
of the morning stars




            VIII

скрипучая дверь отделяет от улицы дом
от плевел зерно отделяют цепами крестьяне
и я отделяю сегодня на месте любом
любви одноместные сани

стоит она в тунике в самый скрипучий мороз
под тканью прозрачной своими маня телесами
и тройка летит и пускаем её под откос
мы сами

обманщица-фея плутовка нас вновь провела
на полном скаку обольстив нас попыткой напрасной
и даже верхом не удержишься без седла
без подсказки

то ты - то она... и какой-то излом
бровей или губ или трещины влажной...
и тихо кругом... и под небом мой дом
закрашен...
 

            XI

Ты появилась на такси. И падал снег.

В моём окне пушистые вуали.

От красных огоньков машины запестрело;

я уже знал - ты приехала в ней.

Я поджидал тебя в проёме двери.

Большой сиамский кот проник за тобой.

С ним вошли его красные глазки.

Он смотрел умоляюще-жалко.

Ты отпила вина. Я - ни глотка.

                                         Затем бродили

в жёлтом свете ночника до дивана.

Ты осмотрела книги и сказала:

"Странно, ты читаешь так много!

Где ты только находишь время?"

- Не знаю, что с ними делать.

Не знаю, что делать дальше. -

Щелчок. Забубнило радио. New-York. Голос из-за океана.

Голос вещал: "Twenty five of them
have been injured. One - very seriously".

Я поменял волну. Играли джаз-рок.

"Как тебе "The Hermitage Paintings"?

Твой ответ, смешанный с глотком: "I don't like it".

Мы сели на тахту. Заговорили о разном.

Потом, когда смотрели "Deutsche Expressionismus",

я дотронулся до горячей груди. Это было ошибкой.

Она оказалась податливой и шелковистой;

ты ничего не носишь "под свитром".

Ты заглянула мне прямо в глаза.

Мы сели рядом. Ты сказала: "Я приехала поздно..."

                                                            Возникло упоминание о времени.

Это был знак: что-то делать.

Я вторично дотронулся до твоего тела под свитером.

Твоя кожа была так же нежна, как воздух.

Я сказал тогда: "Ладно. О н  объявился снова..."

Мы задохнулись долгим поцелуем.

И улеглись спонтанно на тахту. Я предложил:

идем туда, - указывая на спальню.

Ты отозвалась: "Ein moment".

И добавила: "Ich cann sofort nicht". Я ждал тебя

в той, другой, комнате, в  с п а л ь н е.

                                    Туда доносились всплески. Лилась вода.

Я распахнул дверь - и застыл. Ты стояла нагая

на полу ванной комнаты.

Мои глаза заполнили твои прекрасные груди

                                                            с вишнёвыми сосками

и большими розовыми ободками вокруг  н и х.

Я понял: это тело очень красивой женщины.

Это большая и профессиональная красота.

Потом на цыпочках мы пошли друг за дружкой в соседнее помещение.

Ты шла впереди меня, неся одежду в руках.

Во всей квартире не было света.

Было темно всё время, пока мы спали вместе.

Капал белый молочный свет, когда наступило утро.

И наши души закапало чем-то холодным и белым.

            XII

пленники времени

мы напрасно обводим

своими телами реальность

нет её

есть лишь то что нам кажется

на опрокинутом бдении

тени сознания

как на стекле ещё не наступившей

зимы

мы пленники комнаты

единственной свободы

в запруженном злобой мире

наше убежище

          наполненное

влагой тени

как наши тела

влагой жизни

стоит подошвами

у наших глаз

шорохи ветвей

за окном

жаркие поцелуи

в комнате

как напоминание

о смертности мига

выскажешь мысль

и она исчезнет

сольешься с женщиной -

и она уйдет

и оно уйдет

это мгновение

смываемое потоками крови

всё напрасно

             XIII

Так много смято. Но осталось что-то

на запятых судьбы. И я с тобой - один.

И два крыла крест-накрест закрывают

разломанный наш мир до двух веществ.

На дне постели утопили нечто

из тайны мы, из чаяниья-надежды.

И это нас с тобой объединяет

до звёздной и последней тесноты.

На чучеле твоих прикосновений,

на форме, образованной тобою,

след запаха изысканной шампуни

и терпкий дым престижных сигарет.

За этой формой лишь сильнее запах

таких желаний, что, как обруч с бочки,

способны лопаться - но трещин не дают.

И - как магнит - из трубки телефонной

меня влечёт твой голос и толкает

взять трубку в руки и набрать твой номер,

и чистить грейпфрут, говоря с тобой.

            XIV

Мне всё равно, как оказались вместе

мы.

      Мне всё равно, кому тебе служить.
А ты теперь - на том же самом месте,

где была прежде шелковая нить,

и о которой я не слышал вести

вплоть до тебя.

                        Тебя мне сохранить

с губами, и руками, и плечами.

И всё, что уже было между нами,

не снять с души и от других не скрыть.

Всё это будет пульсом бить
моим, твоим...

                        И пусть с тобою спали

все те /как говорят/ - мне всё равно.

Я чувствую, как где-то в том овале

внутри меня - то, что уже давно

не посещало мыслей и не рвалось

с колец души.

                       Что раньше пребывало

без тела - просто гильотиной рук.

Да, Леночка, мне всё равно, кто ты.

Жизнь коротка, пуста, не эстетична.

И за мгновенья этой красоты

я отдал бы столетий посвист птичий.

Не стоит думать: с кем, куда иду.
Быть может, я качусь к тому началу,

откуда вышло всё, что позже стало,

и где нас ждут презрение и суд.

Всё может быть. Но если уж терял

я целый мир - то жизнь поставлю снова

на эту карту, и - поверь - вот слово:

я больше отдал бы, чем отдавал.

            XV

Стук часов. До утра два часа.

Зимний воздух, в форточку вплывая,

комнату в наружный мир всосал

и оставил, наземь не бросая.

Кто так высосал меня до дна души?

Ч т о   во мне всей сферой заоконной

в переплете ветхом и бездонном

о края сознания шуршит?

Может быть, всё тот же серый день,

под котёл мозгов моих забравшись,

там какую-то выводит дребедень,

оборотнем - тенью ноши - ставший.

Песнью Песней утренней души,

развернув обёртку шоколада,

грусть мой страх животный приглушит -

мягкая сурдина чувствопада.

И останется со мной вокзал, перрон,

окна станции, огромные, как арки,

и в глазах пролеты (дети сварки)

рёбер моста, что летит вразгон.

И во вне останется измен

злая червоточина сырая,

и глаза лирических Исмен,

что в руках Бортнянского вздыхают.

И огромной Утренней Зари

в городах пустых полуусловность

простынёй своей застелет мир,

скрыв его никчемность и убогость

странными и редкими людьми,

их создав для взлетов и страданий,

лепестками жирными латаний

и из нас рождающимся "мы".

И огню своих предназначений

повинуясь с верностью слуги,

мы их перестроим тёмный гений

на любовь и времени круги.

            XVI

Леночка! Как мне с тобой легко.

Это "вы" твоё при посторонних,

это веко глаза и трико,
как обычно в дни без церемоний...

И в глуби твоих кошачьих глаз,

на которые везёт мне в жизни этой,

ты во мне - счастливая примета

горя долгожданного сейчас,

в день, когда я просто тот,

кто сидит напротив взглядов этих.

И забвеньем конопачен плот,

на котором мы играли - дети!

Пусть я выпил много - ничего!

Я смогу признать умно и трезво,

что теперь я  п р о с т о  вены резал,

если раньше -  с е р д ц а  своего.

Я - любви упрямый барабанщик

среди этих мрачных стен и зол.                       

И висят гирлянды настоящих
чувств и мыслей на стволах крамол.

И плывут по морю с той прекрасной

ношей на спине своей сейчас.

И лицо богини неподвластной

в глубине миров огромных глаз.

            XVII

Подвешенный внутри колокола

день

свисающей головой бьет в набат

вечности.

Мы слепые, тщедушные, робкие

странники,

бегущие в своем муравейнике-городе

на проводках своих мелких
страстей.
Может ли это когда-нибудь кончиться?

О, Боже! Не допусти того,

чтобы кто-то в эту ночь

застрелился из-за меня!

Не допусти самоубийства души

кого-нибудь

из влюбленных в меня,

сделай так,

чтобы

грех вины их страданий

не лёг огромной сигарой,

потухшей, выкуренной

в мое одинокое

холодное

тело.

            XVIII

Ромашковой двузначности предел

меня волнует снова - как и прежде.

И мечусь я опять из разных тел,

в одном открыв, в другом смыкая вежды.

Случайное, что Парками Любви

меня опять волнует и тревожит,

и пляшет громом по моей крови,

и в венах вместе с молниями множит.

И, если я в тебя теперь войду, -

то я не выйду никогда оттуда,

ни тайну слов, ни откровений мзду

не дав перекачать в гаремах блуда.

Но этот день под крышами ветров,

он губы милые в себя принял и вывел,

он дал мне гул огромных городов,

занозу в сердце и сознанья выверт.

Он мне тебя игрушкой лучшей дал,

незаменимой, ласковой, шикарной,

с твоею плотью плоть мою связал

и сделал частью этой новой кармы.

И я пред этим штурмом отступил,

любви на милость царственную сдавшись,

её войскам все ворота открыл

всех крепостей, всех городов не павших.

На всё, на что позволит совесть мне,

пойду ради тебя без колебаний,

лишь ДА и НЕТ - единственные знанья

любовной лепестковости примет.

И, если ДА, то я помчусь скорей

к источнику её святой прохлады,

взломав замки и грохот канонады,

и конский топот бросив в гущу дней.

Я, словно конь, стою и только жду

любимой, нежной ноши кареокой;

дай мне ромашку, я по ней найду

твоих желаний русла и протоки.

            XIX

Десять часов - десять огней

в бледно-розовой упоенности.

Вознеси себя до бездонности,

до продленности,

до исконности,

до бескрайности

вознеси.

Будь на недвижной оси

себя самого, растянутого

на спицах своей любви,

освежеванного, обманутого,

оплеванного, в крови.

Будь собой до бескровности,

до любовности,

до духовности,

до любованья собой.

Найди своих чувств водопой.

И останься собой

                              в отражениях,

в изменениях,

в наслаждениях,

заглуши этот ласковый бой,

и, узрев даже вечный покой,

еще силы найди до забвения

ощущать это жало терпения

и кровавый, не выпитый вой.

            XX

Нет ни тоски, ни бдения, ни сна.

Всё кончено. Кругом одни руины,

что среди быта прежнего как длины

порвавшегося где-то волокна.

Один порыв не заменён другим.
И нет того, чем мог бы я отдаться

надежде - что мне будет вновь казаться,

что я ещё хоть кем-нибудь любим.

Нет ни добра, ни зла, ни середины.

Всё умерло. Есть только дикий лес

в тех прошлых наслаждениях небес,

что поросли им не до половины.

И поезда. Но разве это есть

движеньем хоть каким-нибудь?   Обратно

порожне-беспокойно мчится Весть,

всё без неё бескровно и развратно...

Кольчуги совести... Кольчуги живота...

Как черви, мысли где-то копошатся.

И, если душу мне не снять с креста,

то землю всю заставит он подняться -

и обозреть и мой разлом, и боль,

и ту блевотину, что накопилась...

Но даже  т а м  всё это мне бы снилось,

и даже  т а м  была б на ранах соль.

И даже там бы я затосковал,

как Б-г на небе, может быть, тоскует

о муках прежних - и земного чует

невыраженный, горестный фиал.

И нет того, что можно возвратить,

и нет того, что зачеркнуть возможно.

И вот, теперь, Душа моя бескожна.

Но Боль Её всё продолжает жить.

            ХXI

Кто-нибудь снова

ляжет мне под ноги.

По чьим-нибудь душам (телам)

я буду взбираться

в новым вершинам

и буду вновь одинок

в ледяной отстраненности

вознесения,

не выпивший чаши

самосожжения,

не допивший кубка

самопознания,

недоучившийся

ученик

огромной и вечной

жизни.

    НОЯБРЬ, 1981.

Лев Гунин

============================

КАЛЕЙДОСКОПЫ


                                  Ларе МЕДВЕДЕВОЙ   


============================
И пыльные глазки калейдоскопов
меня влекли как старое окно...
Лара МЕДВЕДЕВА

============================
NIL DE NIHILO FIT
NIL FIT AD NIHILUM
(перефразированное из Лукреция)

============================
Из ничего ничто не возникает.
По лестнице причиннностей ступая,
жизнь образы и чувства нам дает.

Их сила в нашем мире исчезает,
и сможет удержать ее лишь тот,
кто к ней готов, себя не осуждая,
не задаваясь мыслью, что потом,
и не заботясь - что он потеряет.

НИЧТО НЕ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В НИЧТО

Аркадий Кацман и Феликс Эпштейн
         (бобруйские поэты)

============================

ВОСПОМИНАНИЕ О НАЧАЛЕ
Ни Эльпера, ни Гришу не простит
тот вечер в филармонии, похожий
на вечность.
              Ты стоишь, как сталактит,
поблескивая матовою кожей.

Ты - девочка. Но красоты небесной.
С тобою даже Риту не сравнить.
Не я, а ты меня весь вечер ждёшь здесь,
не мне, тебе меня расшевелить.

Как вышло так? Где поменялись роли?
Твой свитер тесен, облегая грудь.
Куда пойти, чтобы не быть с тобою?
Но всё равно и с бегством не уснуть.

И всё равно ты сто раз умираешь
от страха, что поеду я домой,
не я тебя, меня  т ы  провожаешь,
ведя себя на поводке за мной.

В троллейбусах наполненных мы едем,
трамваем возвращаемся с тобой,
выходим возле площади Победы.
Я не могу сказать "иди домой".

И вдруг - при всех, при милиционере -
целуемся (как глупо) - и стоим;
ты говоришь - "кажись, мы обалдели,
всё, мне пора, меня встречает Ким".

У Кима в "краснопресненском" подъезде
целуемся - теперь уже сильней.
Моя спина в побелке. Кто-то есть здесь
повыше этажом. Но там светлей.

Потом большую куклу я снимаю
с автобуса, и, спящую почти,
веду до дома, еду до трамвая,
и прыгаю в последний на пути.

Там лоб горячий холодом стеклянным
невольно промокаю, и, дрожа,
встать не могу с сидения, как пьяный,
и жму в кармане лезвие ножа....
       Октябрь, 1982.




       ПОСЛЕ ПРИЕЗДА
в полутьме твой профиль слабо виден
лишь теплота исходит от него
и волосы распущенные   с ароматом
кажутся тёмным фоном картины

силуэт тела растворился в обоях
и присутствие твоё
фантастично
неуловимо
несвязно

комковатый воздух
сереет твоими коленями
и всё это море тебя
пахнет тонким привкусом
брома
единственным признаком
твоего присутствия
    Май, 1980.




       *     *     *

За мощной тушей чёрного дивана
ковёр усеян лепестками роз.
И на полу так весело и странно,
и на ладонях шлейф девичьих кос.

Веретено присутствия в движенье,
и губы слиты в общий наш сосуд,
с тобой знакомы без году неделя,
а впереди людской суровый суд.

Зачем, плутовку, я тебя послушал,
зачем тебя в подъезде зажимал,
и за диваном розовеют уши,
и ярких губ откроется овал.

Я из одной беды спешу в другую.
Где неприятность: там я тут как тут.
И я тебя, как куклу, поцелую,
но не как к кукле я к тебе иду.

Зачем опять меня заполонило
желанием, и страхом, и виной,
и не хочу, чтобы ты меня забыла,
и стыдно мне барахтаться с тобой...
       Июнь, 1979.




          ВНЕ ЗАКОНА
Ты совращеньем занималась малолеток
  в твоем же собственном лице
и совратила ты  м е н я  на это
  взяв (так на местной фене) на прицеп
и совращала так меня все лето

Тренировались мы прилежно и упорно
  и как достойный ученик
я делал все непрошено-повторно
  из шепота переходя на крик
и подчинясь фантазиям покорно

Мы излежали все и кресла и кровати
  в твоем же собственном дому
и я твоей соседке тете Кате
  с базара приносил в мешке хурму
потом договорились об оплате

Мы ездили на выходных ко мне
  с порога отправляясь прямо в спальню
ты прыгала как ведьма при луне
  и груди твои девичьи зияли
отверстиями как в кошмарном сне
  об этом только стены знали

В провалах нереального экстаза
мы ночи проводили все без сна
и как колдунья ты боялась сглаза
и все сидела ночью у окна
    Август, 1980.


-----------------------------------------

   НОЯБРЬСКИЕ СТИХИ

В основном написанные в Минске

                                 С уважением, родственнику, графу В. С. ПОССЕ

      *       *        *

В тисках этой нищей тоски,
в объятьях триады ущербной,
текут эти дни сквозь рожки
бездомности, чада и скверны.
 
На улицах, в ночь голубых,
несущих кварталы как ленты,
судьбу повторять и губить
привыкли мои тестаменты.
 
Косичек мельканье дрожит
в больших зеркалах магазинных,
и в книжном из зала сквозит
дыхание снов и бензина.
 
И скошено даль зазвенит
у старого парка в трамвае:
как будто из будущей тьмы
грядущего суть проявляет.
    Ноябрь, 1980. Минск.

     СТОЛИК В КАФЕ
                                                Ларе Медведевой

На дне бокала спрятан блик.
И пьешь, покамест не устала
надежда пойманный родник
замкнуть в стеклянный мир бокала.

И пальцы тонкие одни
на скатерти полугодичной
подрагивают, как огни
в упругом воздухе столичном.

А два алмаза на щеках -
как ленты в косах - это данность.
Они - лишь отчасти жеманность,
и замерзают на глазах.

И в зеркалах твоё лицо
запечатленно и нетленно:
как запах тени на устах.

Ты в свете люстры леденцом
амальгамической вселенной,
непотопляемой в веках....
     Декабрь, 1980. Минск.

          *       *       *
Пусть глубь небесная горчит,
И больше нету откровений,
Но все равно во мне есть щит,
Что отражает суть мгновений.
    Декабрь, 1980.

                                                Ларе Медведевой
Зачем ты возникла из осени минской сейчас,
в квартире бобруйской, посланцем и ангелом смерти,
упрямая девочка с косами - чей-то рассказ,
завещанный мне в этой эре сплошной круговерти?
 
Твой родственник, тот пейзажист и поэт,
с лукавой горбинкой веснушчато-белого носа,
мне отдал тебя, как навязанный кем-то завет,
как вещь без цены при наличии жадного спроса.
 
Ты сложный мой мир разделила рукой пополам,
ты мост возле крепости срезала лихо портвейном,
и пела стихи, и читала мне свой "Ураган",
и Эльпера с Гришей опять заменила Эпштейном.
 
Вино твое пилось в бокалах на жестком полу,
и смех твой звучал пятый день в головах у соседей,
и Софья звонила испуганно-робко, как в клуб,
и мне моралисты дышали в лицо, как медведи.
 
Усни, моя девочка. Спи, и не знай ни о чем.
И ночью кривые и светом раздутые тени
придут за тобой - и за мной, и тебя заберут под огнем
светила ночного; меня - тех последних мгновений.
               Декабрь, 1980. Минск, Бобруйск.
                  Декабрь, 1983. Вильнюс.

      *       *        *

от возвратного обращенья
до пикантного превращенья
день листает событий подшивку
не давая мне права на мненье
исключая из собственной жизни
 
от субботы до воскресенья
вверх уходят кривые ступени
по каким не хочу подниматься
это есть моё сопротивленье
я ещё не намерен сдаваться
 
из лицея нуды лицедеев
мне приходят повестки мелея
мне приходят открытки минуя
я затворник в подъездном сабвее
от окна до кровати кочую
 
только к вечеру рвусь прошвырнуться
окружают глаза словно блюдца
догоняют ухмылки кривые
сразу хочется взять и вернуться
только поздно нашли и словили
 
поздно лезут за пазуху суки
тянут в грудь заскорузлые руки
протыкают когтями своими
хвост мой режут ножами кривыми
и клыками сосут мое вымя
сонм их суть и продажность им имя
      Ноябрь, 1981. Минск.
 




    *         *       *
Та металлическая суть,
обитая непокореньем,
теснит опять и давит грудь,
и стрелки падают как тени.
 
И, складываясь пополам
И дважды снова распрямляясь,
Средь многих поступей шагая,
Свое - исконное - отдам.
 
Но, подчиняясь тишине
И - как пружина - распрямляясь,
Я, выше стрелок вырастая,
Проткну границу в вышине.
        23 ноября, 1980.




                         С уважением, родственнику,
                              графу Лешчинскому-Потоцкому

Я раскаиваюсь. И опять
Стучится что-то в сердца дверцу.
Может быть, проиграл....
 
Ливень за окном.
Чьи-то голоса.
И книги.
И снова Бобруйск.
Т а к о й   Бобруйск.
И желтый электрический свет.
И громкий телевизор за стеной у соседей.
 
Те же проблемы.
Непосильный груз, что необходимо
подшить.
 
И я, висящий в пропасти вниз головой,
В пропасти, где желтые, зеленые свеченья.
 
И Дьявол, улыбающийся чьим-то лицом...
       Ноябрь, 1980.

      *     *     *

                                            Дяде, Фиме ГУНИНУ

Одиноко, в пустой пелене
обнаженного сумрака фальши
обмерять эту комнату мне
слухом-вздохами "светит" и дальше.
 
Все ушли. Я остался один
перед цепью домов отдаленных,
где сквозь воздух мигают огни...
тепловаты они и бессонны.
 
В окнах тех спален мир и печать
обнажённых семейных реликвий.
А со мной продолжает молчать
разговорная сфера и слитность.
 
У окна я стою в полутьме.
На лице моем отблески схизмы
тех далеких домов, и на мне
свет машин оставляет свой иней.
 
Как бы твердью  м о я  темнота.
За   о к н о м   она как бы прозрачна.
Нет меж ними ни дна, ни моста,
ни хребты не срастить их, ни хрящи.
 
Я обмотан своей немотой,
и невысказанность слетает
с губ, заклеенных лентой простой,
с глаз, залепленных ватой молчанья.
          5 ноября, 1980. Минск.
 
 
 
 
     *       *       *
 
Красный забор с эмалированной ручкой.
Синяя дверь с табличкой внизу.
Кошачьи глаза с человеческого лица....
Симфония, которую не удалось закончить.
Нить, какую необходимо связать?
Где обрыв, что обнаружился только-только?
А сердце стучит в задыхающемся ритме.
                   23 ноября, 1980.
 
 
 
 

                                       Зинаиде БАСКИНОЙ

Облезлых стен кровавый штрих
горчит над ящиком почтовым,
и в тишине усталый стих
слетает с губ моих готовым.
 
И здесь, в подъездной тишине,
чужого мира не вместитель,
я постигаю в полусне,
что этих улиц я не житель.
 
Мне это не принадлежит:
чужая жизнь, чужие шторы,
чужих квартир надменный вид,
бестрепетный и безопорный.
 
И этот город не во мне.
И он лежит, обремененный
моим присутствием и не-
присутствием утяжеленным;
 
в подъездном сироте-окне
раскинулся, незавершенный,
в пустого неба крутизне,
безмолвным холодком пронзенный.
 
В его разрушенных церквах,
в его игольчатых знаменах -
недовозникшая Москва,
ее вокзалы и перроны.

И Менку не остановить,
и не остановить Погони.
И камнепад воды застыть
принудит Время в этом звоне.
      Ноябрь, 1980. Минск.
 

                        Поэту Григорию ТРЕЗМАНУ

Твоя эрудиция знает,
какую слюнявить во мне
страницу по знаку horae
к нешуточно-близкой зиме.
 
Как люди меняют одежды,
почуяв сезон холодов,
так ты моей новой надежды
берешь под уздцы скакунов.
 
Вот так педалировать ярко
мое преклоненье ты смог
любой многозначной помаркой,
любой антиномией слов.
 
Но эта твоя виртуозность
и таинства узкой среды
проглочены вместе с пирожным
в кафе за стаканом воды.
 
И твой поводок ослабевший
не только не сдержит меня,
но тянет хозяина нежно
к орбите бобруйского дня.
 
И ты - героически-добрый,
хороший еврейский поэт -
уходишь вперед подбородком
в кружение тайных планет.
         Ноябрь, 1980. Минск.
 

                       Композитору, другу, Евгению ЭЛЬПЕРУ

В мегаболической узде,
смешав понятья "даль" и "Дали",
на внешней белизне реалий
ты корку тонкую одел.
 
И - хоть тех мнущихся часов
ты не выращивал подспудно:
но будет очень, очень трудно
руке - с коростой - без оков.
 
И, вынув сердце из груди,
как челюсть вынимает старец,
ты - то мифический Скиталец,
то - елисейский сталактит.

В одновременности и врозь.
И сердце бьется параллельно
двумя манерами. И ты
то Дон-Кихот, то просто ось,
то - граф Потоцкий из-под Вильно.
 
Но разум там, где разум   е с т ь.
И холодком, от подбородка,
В усталой мере есть ты весь,
слышна везде твоя походка.

И в сонме светлооких фей
и в вычурности рояля
ты - Образ Сальвадора Дали
с Могучей Вечностью Дюфе.
        Декабрь, 1980. Минск.
 

       *           *           *

                                                        Философу Киму ХОДЕЕВУ

Минский Платон, хитроватый сатир колченогий,
в старом живущий с высокими сводами доме,
весь окруженный вином, синим дымом и нами,
ты словно мост между прозой войны и стихами.
Девочки хрупкие с косами в тонких пальтишках,
мальчики юные, спящие в кухне на книжках,
дяди огромные из министерств и обкомов -
все как паломники Истины, все в твоем доме.
Ноев Ковчег, твой приют в этой общей квартире,
спит до полудня и гасит все лампы в четыре.
Словно корабль, он несет свои гордые стены
сквозь расстояния, к новым просторам нетленным.
И рулевой, этот гуру с седыми глазами -
сталкер, ведущий нас между иными мирами, -
сам тайно жаждет покоя, удобства и смены,
или другого себя из другой, параллельной, вселенной.
         Декабрь, 1980. Минск.
 

   =======    =========    =========

======= ========= =========

ПРИБЛИЖЕНИЕ

              Ларе МЕДВЕДЕВОЙ

"До приближенья был ты не со мной.
И я была не у тебя до эха..."
Лара МЕДВЕДЕВА

Где ты? В какой живешь стране?
Клубок страстей распутать невозможно.
И эра подсознания подкожна.
И омут метафизики во мне...

Твое стремление во мне родило боль.
Я знаю: что живешь ты не со светом.
Мне выбор дан той лучшей из неволь.
Но нужно ли, но нужно все это?

Ведь женщин проясненных и других
я знаю. И от них гораздо ближе
все то, что лишь наполовину выше,
но в десять раз - намерений твоих.

Но я устал. Чёрт с ним, с твоим движеньем.
Частицы атомов проносятся вдоль сфер.
С тоски волной и лета приближеньем
я ничего не знаю. И не верь

в случайность связи. В избранность мгновенья,
в клубок несовместимостей - не верь.
Ведь есть для мира только приближение
и дикий топот собственных потерь.

Так поясни. Намерений твоих
в четвертом мире можно выжечь звенья.
Но только эхом будет приближенья
смертельный вздох и предпоследний стих.
    Апрель, 1981

       *      *      *

В Париже далеком ты стала моделью. Точка.
Не ты ль ещё здесь? Не там ли - твоя оболочка?
О чём ты мечтаешь над Сеной дождливой зимою?
Нет, ты не ушла. Нет, твой запах - до смерти со мною.

Я твой полигон был, я лётчик твой был, испытатель.
Сегодня другие на том же летят аппарате.
Сегодня другие тебя раздевают как куклу.
Твои нежно трогая космы иль букли.

Но только меня наградила судьба непомерно.
Лишь я был с тобой, и была ты со мною, наверно.
А каждый другой - он как лётчик в кабине прозрачной.
Один-одинешенек, в маске, как милость удачи.

Окончил полет, посадил аппарат на дорожку:
машина ничья, и владеть ты ей больше не можешь.
Она остается теперь для кого-то другого в ангаре.
Ты хочешь кататься? Попробуй, скажи это Ларе.

Всё в мире нетленно. И всё, вместе с тем, преходяще.
Мгновение только - оно до конца настояще.
И только одним пустозвонам, никчемностям и бузотерам
дано его выпить, назло всем хулам и укорам.

    Март, 1987.




       *    *    *
Прощальный холод. Холодно вискам.
Проспект машинами наполнен легковыми.
Веретеном пожухлая листва.
И бледный свет людей сосет, как вымя.

Перчатки черные на оплетенный руль
ложатся как скрещения распада
заведенного кем-то бытия,
оконченного кем-то листопада.

Черна земля до снега. Нету птиц.
И мимо, мимо братья этой "Волги"
скользят вокруг, не различая лиц
и исчезая в зазеркалье долго.

Целуемся. И в зеркало видны
ограда парка, небо и трамваи.
И вылетают белые клубки
редеющего пара от дыханья.

Толпа людей выходит от метро.
По вороху листвы они шагают.
Они для этой осени - одно.
И с ними - мы. Прозрачно сердце тает

и замирает вместе с этим днем,
серея и подстраиваясь цветом
к тому, в чем, говорят, мы и живем,
но понимая это лишь по лету.
Июнь, 1981 - Ноябрь, 1981. Минск.

      *       *        *

Прощальный холод. Холодно вискам.
Проспект машинами наполнен легковыми.
Во мне природы благородный храм
Распался на две равных половины.

Все пройдено. Злодей имеет бронь.
Любовь горька. Или – недостижима.
Шуршит во тьме горячая ладонь.
Она с длиной часов не совместима.

Как холодно... И острая стрела
В полете две рождает половины:
Туда от древка будет царство зла,
Сюда - добра. Мы с ним не совместимы,

Рассчитанные на сюда-туда...
Но где есть цельность? Где неразделимость?
Едина ли Вселенная? "о, да"....
"о, нет!".... Да-нет. Какая совместимость!

Обман ли это, или это груз
Экзамена, устроенного свыше,
Он расстоянье, горечь и искус,
Прощание, зашитое под крышей.

И нет ответа, легкого для всех,
И нет отгадки, как ни напрягайся,
И ночь желаний, этот тяжкий грех,
Под кожей затаилась вместо счастья.
    Ноябрь, 1981. Минск.

     ПО ОБЕ СТОРОНЫ
  (несостоявшаяся встреча)

А мы с тобой не встретились в Париже,
хоть ты тогда не замужем была.
Да, топ-модель, да, дел повыше крыши,
да, эти славы вечные дела....

Твоей манерой трубка говорила
без всякой связи с образом твоим.
Не верится, что ты меня любила,
не верится - я был тобой любим.

На Площади Свободы, на Монматре,
у Пантеона видел я тебя
прозрачной, как наклеенная марка,
читающей с журналов по губам.

И роскошью - как прикасанье тела -
входила дрожь с обложек, как в свой дом,
и если ты еще бы захотела,
могли бы оказаться мы вдвоем.

Но знаю точно: дело не в мужчинах,
не в славе и не в статусе моем.
Ты просто стала вещью - как картина,
мы просто в разных плоскостях живем.

Возврата нет тебе из зазеркалья.
Ты стала существом своих стихов.
А я изрезал вены синей сталью,
но тем остался, кто на все готов.
    Март, 1991.

=================
=================

---------------------------------------



     Лев ГУНИН

                               РОНДО
                               сборник стихов

          *        *        *

Опять заботу правит воскресенье,
и с улицы не слышно звуков шин,
ленивым эхом рассекает пенье
пар мыслей, одинокий и один.

Мы в воскресенье хмурые, другие,
и в зеркалах себя не узнаем;
минуты оплетают нас тугие,
и утром будет то же, что и днем.

Предметы выплывают вдруг простые
в скупой, вниманьем освещенный круг,
где утюги, расчески, хлопья пыли,
и в чашах будней спрятанный досуг.

Зевоты океан переполняет
весь быт и антураж простых людей,
и мебель типовая их встречает,
как караул у собственных дверей.

И не растопит новый телевизор
тягучей скуки этих вечеров,
и сумерков за шторой этих сизых
не разогнать торшерам огоньков.

Горят оплывшей сальною свечою.
события, века и криптограммы.
И сквозь себя в других пока идём мы,
не чувствуя планеты под собою.

И в складках собираем небо в полдень,
гудящий в воплощении квартир,
и, как пустыня, этот день бесплоден,
и с новой силой возникает мир.
    Февраль, 1982.

      *      *      *

без любви без дороги без дней без страны
я паломник в своих же чертогах
и у белой пустой и французской стены
не прошу я прощенья у бога

а прошу я прощенья у давних жильцов
этой жизни и пагуби этой
не звеня кандалами своих поясков
не сморкаясь в платки без обета

до рассвета читаю записки убийц
террористов записки читаю
и три лилии выну из клюва синиц
а иначе их не принимаю

и звеня кандалами цепочек дверных
и в глазок наблюдая за миром
я бренчу оголтело по струнам зурны
колбасу заедаючи сыром

не рыдай не сочувствуй и не осуждай
я такой в эту стылую зиму
лучше мне на прощанье свой голос отдай
или лучше прощенье и примус
    Февраль, 1982.    



          *       *       *

не пятится узда моих потерь
и конь под сбруей - жизнь - прядет ушами
копытом бьет    но все же между нами
согласие   и раньше   и теперь

в нас общий страх перед громадой дней
оставшихся от бреда исчисленья
не перепрыгнуть пропасть на коленях
не оказаться в два прыжка за ней

обязанность тяжелой переправы
вместо прыжка маячит за спиной
неужто те - и только - вечно правы
что будущее видят за собой?

оттуда смерть крадется еле слышно
секиру занеся над головой
готовясь водевильной панной пышной
к могиле нашей приходить вдовой
    Февраль, 1982.



      *        *        *

Все сгорает, как стеариновая свеча,
не остаётся ничего, что могло бы
заменить нас в этом мире,
заменить наши чувства и наши
поступки,
наш инстинкт жизни
и любовь.
                Но кое-что остаётся:
это запах свечи,
запах сгоревшего мира,
запах мира, приближённого
к пламени.

И это прекрасно.
Да.
    1 марта,1982.


     *       *     *


- Мадам! Вы потеряли вашу руку.
- Это не ваша забота.
Идите своей дорогой,
и не смотрите мне вслед.

- Мадам! В вашей сумочке черви.
Это змеи, рожденные из вашего
чрева.
-Не мешайте мне спать
и во сне идти
к электричке метро.

- Мадам! Вы потеряли ваше сердце.
- Не подымайте его.
Не обращайтесь ко мне.
Все слепые. Вы - тоже.
Не смотрите мне вослед.
Не глядите на моё сердце.

- О, Мадам! И моё сердце упало...
    1 марта,1982.



         *       *       *

- Сегодня! Сегодня! Сегодня! Сегодня!
Мы плыли в машине сквозь сосны.
И воздух слегка колыхался холодный,
и мысль била жилкой: Сегодня! Сегодня!

Напрасно! Чарующе мир заколдован.
Он полон лесной, неизбывной печали.
И в неизъяснимые синие дали
весь свет умещаемый туго закован.

И в лица несётся безумная пляска
беснующей скорости с бездной пространства,
и слышно шептание сжатого мира
с гипнозом движения - вечности маска;

и в ступоре жажды борьбы ощущений,
скосив созерцательность взглядом прицельным,
пространство нутром обнажённым и цельным
ворвалось в границы бегущих мгновений,

и криком прошило, пустым и холодным,
клубящийся пар светло-серого утра,
и взгляд заострило огнём перламутра:
- Сегодня! Сегодня! Сегодня! Сегодня!
    1 марта, 1982.




      *      *      *
 
  огибая пустоту высоты
коралловым перстом низости
несётся коричневый горн
к возносящимся звукам внимания
  полусдержанное плечо времени
на которое опирается день
не прикрыто ничем  кроме
дымки своей красоты
  и в глазах моей возлюбленной
отражается разрез лет
за грань которых
не проникает
даже моя
мысль.
    Март, 1982.



   *    *    *

Мёртвые заборы,
мёртвые сигары, 
тёмные укоры,
мокрые хибары.

Мокрая погода.
Крыши магазинов.
Очередь у входа,
прошлая картина.

Лето не обманет.
Мёртвая посуда.
И весна настанет,
как предвестье чуда.

Тройственные будни,
двойственные лица,
арсенал подспудный,
на виске синица.

Мёртвые загадки,
мёртвые витрины,
стройные догадки,
мрачные руины.

Он не жаждет чуда.
Утро запоздало.
Мёртвая посуда,
мёртвые кинжалы.


То, что было внове,
то, что было встаре,
поднимает брови,
льнёт к своей гитаре.

И колеблет струны
мёртвая забота.
И сияют луны
там, у поворота.

Перекись свинчатки
или водорода,
примерзают пятки
к тишине у входа.

Примерзают мысли
к мёртвой половине.
И усы обвисли -
как на пуповине.

И глаза примёрзли
к чашке на подносе.
Кто об этом вспомнит,
кто об этом спросит?
    Март, 1982.



     *       *       *

Безвластье заменяет нам
другие формы во Вселенной,
из новой сути драгоценной
цедя целительный бальзам.

Среди надежды замедленья,
в огне пути и без людей
мы пишем Первое Мгновенье -
огромный справочник идей.

И распадается на части
наш вечный, неделимый свет;
как будто бы не в нашей власти
придумать сны, которых нет...

И то, что новость породила
в мирах бездонных и других, -
всего лишь то, что где-то было;
и вот - узнали мы о них.
    Март, 1982. Бобруйск.
 



       *       *       *
 
Вокзал. Ночной перрон. Ночная мгла.
Зал ожидания притворно пуст. И окна
томятся, вытекая из угла,
за ними мрак с дождём на пару мокнет.

Здесь край всего. Здесь край любви земной.
Окраинный этап до восхожденья.
У касс толпится очередь, как строй
погибших чувств десятка поколений.

Расстаться нам пора. Трепещет суть
наволгшего, больного расставанья.
И мысли слабо пробивают путь
раскаянья, а, может, покаянья.

Кругом вода. Затянут небосвод
куртиной мрака, водяною пылью.
И мысли целятся. Но что-то не даёт
им выстрелить ночного мозга гнилью.

Горят на стенах лампочки. И взгляд
перехватить украдкой не удастся.
И стражи у дверей в вокзал стоят,
мешая нам проститься и прощаться.

И только с бездной тайных, скрытых сил,
устав молчать, прижмёшься лбом спонтанно.
И оттого - как будто я  п р о с и л, - 
ты будешь снова   ц е л и т ь  неустанно.
    Март, 1982. Бобруйск.



      *        *         *

Отражается небо в пространстве
голубого колодца небес.
Утро льёт непрерывную разность
в отражения с телом и без.

И в кабинках - в мозгах и квартирах -
ощутимейше скованным сном
возникают извилины мира,
не сумевшего вырваться днём.

Возникает в телах и канатах
этой жизни одна глубина.
И дрожит на полях циферблатов
мир другой, пробуждаясь от сна.

И пространство небес необъятно
в необъятную целится жизнь;
в каждой капле вода неохватна,
в каждом вздохе бездонная синь.

В каждой комнате счастье бездонно.
Но сумеют его удержать
только руки наклонного звона,
только те, что умеют молчать.
    Март, 1982.


        *        *        *

                                Михаилу Куржалову


Мерзкое существо,
состоящее из
рыбьей чешуи,
копыта сатаны
и мёртвого глаза,
барахтающееся в ничтожестве
своей плоти,
и напыщенно заявляющее о том,
что оно - центр мира, -
не может быть  ц е н т р о м,
так как оно  з и г з а г -
то есть, -
ты, Моня.
    Март, 1982.



      *       *       *

Как я люблю тебя в этот вечер;
как я желаю к тебе придти!
Только теперь я узнал, что предтечей
было начало к тебе пути.

Я теплотой человечьей укрою
каждую долю дороги к тебе,
каждый этап этой боли с тобою,
что от истоков всегда в борьбе.

Но расстоянье смывает улыбку,
ту, от которой в груди тяжело,
ту, что продлила блаженством ошибку,
вплоть до экстаза, боли назло.

И расставания каждым мгновеньем
в сердце войдёт обнажённая суть;
и потому в полутьме замедленья
я не могу этой ночью уснуть.
    Март, 1982.



      *       *       *

Я видел телефон. И за стеклом
лицо, прижавшееся ухом к трубке.
Что так влекло меня к нему? И есть ли смысл
в том, что в себе мы это открываем.

Гудели поезда. И фонари
неоновые освещали часть перрона.
Сновали люди мимо. Поезд шёл.
И грузчики несли багаж к вокзалу.

И я подумал: кем являюсь я
среди всего, что вижу, что безмерно
в многообразии и в проявленьях сил?
Зачем я здесь? И почему не с нею?

И не найдя ответа одного -
на всё, я встал и круто повернулся,
и к будке телефонной подошёл,
взял за руку е ё  - и растворился
в толпе, что омывала - словно волны -
вокзальных зданий стены-берега...
    Март, 1982.



        *         *         *

Звон прозвучал в опасной тишине.
Все мысли растворились без остатка
в софизмах выстрела - и боль, как в полусне,
вдруг ворвалась и встала под лопаткой.

В стакане растворился сахар весь.
В эмоциях сознание размыто
водой отчаянья - и день повис, как сито,
над головой, в которой он и есть.

Разрыв не медлил. И цедило в нём
несчастье дым от прошлых наслоений,
и правда зацепляла за мгновенья
куда-то направляющий излом.

И не было причин и разрешений,
и осознаний тайных и причин.
И был лишь маркий грохот половин,
который вытекал из откреплений.

И было только тайное крыло
пугающего, бледного рассвета.
Но и тогда уже с тоской по свету
свой рычажок сознание взвело...
    Март, 1982.



        ЗАКАТ
Ощущается всё, что продлить
невозможно - и эхо пылает
угасанием самого края -
тем, что к жизни нельзя возродить.

Сломан бог, что над наш был создан,
что взимал с нас кровавую дань.
Что бы мы ни предприняли - поздно.
Увядает надежда герань.

Над любовью, над жизнью, над смыслом
возникает фантом бытия;
нашей жизни намеренный призрак,
нашей веры угасшее "я".

Угасает заката подсветка:
кровь её прекратила питать.
И на нашей лучине есть метка,
что уже не должна догорать.

И уже не распутать такого,
что ведёт в пустоту от себя,
что разрушит и бога, и Слово,
все равно о прошедшем скорбя.

И закроются души, как створки,
как ворота в намеренность сил.
И душа, ощущая подпорки,
сверху бросится в омут могил...
    Март, 1982.  


       *        *       *

Ты позвонила мне из телефона-автомата.
На рыжей девочке был серый капюшон.
По тротуару шли мужчины. Двое.
И машины
Плескали шинами по лужам мостовой.
Мысль работала чётко и ясно.
Всё осознавалось
                           в неоспоримой величине.
Обособленно стояли книги на полках.
Обособлена комната, дождь и жизнь.

Сердце в груди билось, как всегда ещё бьётся.
Кровь сжимала виски, как в тисках.
Изображение лютни и мандолины
Висело над телефоном, где стенные часы.
День продолжался. Но днём уже не был.
Запахи аэрозолей висли в обнажённом воздухе.
И мечта барахталась, как насекомое на иголке,
Проколотое этимологом во имя того же тщеславия.
                Март, 1982.



 
             РОНДО
Всё совершается неспешно;
тоска и звон, и новый день
приходят некой сферой внешней,
в которой за пространство тень.

И вместо глаз у нас глазницы,
зияющие пустотой,
в них две звезды горят, и мнится
в них тень от чёрной сферы той.

Все сферы сомкнуты единым,
неспешным бегом всех времён;
на нашем теле - половины
овальных, клеточных имён.

На нашем времени - обрывки
кусков чужого бытия.
Его вживляет смутно-гибкий
пришелец из другого "я".

Всё совершается неспешно.
Проходит жизнь; уходит смерть.
Нам в этой праздности конечно
до новой сущности гореть.

И оставаться в кулуарах
зачесанных в себя эпох;
в нас теплота бессильно старых
и холод новых вех и крох.

Всё совершается неспешно;
и круг пройти наискосок, -
обречь себя на безуспешность,
кессоном выстрелить в висок.

И дни, что будут: не кончаясь,
не наступая, не придя, -
откроют нам, что жизнь иная,
но не под кровом бытия.
    Март, 1982.



     *      *      *

Словно памятник этому миру
возвышается столб на углу.
Я покину под утро квартиру,
почесав на прощанье скулу.

Там эскорт мне из улицы тонкой
и второго столба на углу.
Я открою пространство заслонкой,
и уйду в дымоходную мглу.

И не будет тоски этой больше,
и на стенах фонарных орбит,
и нашествия всех тонкокожих,
до меня развращенных лолит.

И другие придут расстоянья,
чем сегодня, сейчас в вчера;
отрицанием отрицанья,
или с вечера до утра.

Пусть забудется эхо различий
и тот волчий, небратский безмен,
что за вес колпаков и приличий
покупает природы обмен...
    Март, 1982.
 


      *       *       *

Этим вечером сизым
раздаются звонки.
И под краном осклизлым
неподвижность руки.

Неподвижность ладоней
в перекрестье путей,
и в отрывистом звоне
разделённость людей.

Пощади эту лепту.
Оцени этот путь.
Кем ты будешь и кем ты
возжелаешь уснуть?

В неподвижности глаза
неземная тоска.
Это было, и сразу
встрепенулась рука.

Город сразу проснулся,
и теперь у тебя
веницийские блюдца
и надежд отрубя.
    Март, 1982.



       *     *     *

Разреши свою жизнь без остатка, -
и не будет ни жалости, ни
сожаления.
                 Только догадка
оживёт в запоздалой тени,
словно вспышка, внезапно и кратко.
Оживёт в тех же сферах итог,
несменяемый, может быть, тоже,
и созреет под знаменем срок
урожай утрамбованной кожи.
И останется то, чего нет
и о чём до конца не жалеют.
Пусть взойдёт угасающий свет
в лоне глаз умирающей феи.
    Март, 1982.



     *       *       *

Забываешь о праздности,
забываешь о разности
в океане сырой полутьмы;
в этой мгле непролазности,
в этой пористой важности
очертания прошлой зимы.

И в отсветах старения,
в окончаньях мгновения
слышен нам удивительный звон;
и в отростках суждения,
в перегонах стремления
новой Меккой покажется он.

И огни параллельные,
как цветы бумазейные,   
возникают и гаснут в пути;
и пролёты идейные,
параллели келейные
нужно вспомнить
и, вспомнив, пройти.

И останется вверенность,
в перспективу нацеленность,
и останется новая ночь.
Где-то полу-уверенность,
где-то просто размеренность,
где-то просто надежда помочь.  
    Март, 1982.

        *      *      *

От вины идут круги по жизни,
как от камня с моста - по воде.
Не ищи ты смысла в укоризне,
всё - одно, и все одно везде.

В петербургской слякоти дождливой
утопают люди и дома,
и московской сагой прихотливой
наполняет случай закрома.

В марте вой котов не безобразен,
и сдают уже дома под ключ,
только в тех районах больше грязи,
и песок на стройках там сыпуч.

И круги идут над Хиросимой,
где колдует вылизанный зверь,
ты окурок в масле погасила,
не допив и посмотрев на дверь.

И грохочут будущих тиранов
не благословенные сердца,
и везут рыгающих баранов
на закланье именем отца.
    Март, 1982.   



       *      *      *

разбираешь наросты на теле судьбы
словно чей-то затейливый почерк
и хотя ничего не отдашь без борьбы
в каждом месяце боль многоточий

у кого-то везенье сплошное в судьбе
и тринадцать подряд воскресений
а тебе проводить свои будни в борьбе
и семь пятниц иметь на неделе

но не зарься на судьбы других никогда
там сплошные чужие хоромы
а тебе всё своё подарила беда
и у сущего профиль знакомый

не завидуй не жди подаяний судьбы
и на время не взваливай вины
не случайно любимчикам дарят гробы
и старинных купюр половины
    Март, 1982.



        *       *      *
до дна прониклось небо чёрной мглой
и только кровь неона голубеет
на ситце чёрном сделаны иглой
отверстия с мерцанием на шее

и выпуклая эта глубина  
как черепа немая закруглённость
она как данность цельная одна
зияющая страшной тайной донность

бессонными ночами за окном
всё спит единой глыбою серея
и только чёрный купола излом
висит над горизонтом чутко млея

и над больницей тёмная вода
под утро рассветает и светлеет
и новая иллюзия тогда
на смену прежней точно подоспеет.
    Март, 1982.

------------------------------------

==========================