Лев
Гунин
ОРИГИНАЛЬНАЯ
ПОЭЗИЯ
ИЗБРАННОЕ
1
--------------------------------
ПЕРВЫЙ СБОРНИК
ранние стихи - 1969 - 1972
ОСЕНЬ. НОЯБРЬ
Вот Ноябрь. Смотрю я в окошко
Этим праздничным, солнечным днём:
Где-то жалко мяукает кошка,
Где-то пьяный лежит за углом.
С костылями проплёлся прохожий.
Флаги, флаги повсюду несут!
Мчится день, на другие похожий,
А на кладбище гроб пронесут.
7 ноября, 1970.
ПРИ3ЫВ БЕЛЫХ
Встань из могил, увядший цвет.
Своей нетронутой рукою
Взмахни, - и гордость эполет
Восславит радость над тобою.
Прошли весёлые деньки,
Но много нас, в могилах спящих;
Восстанем, братцы, от тоски,
И сядем на коней хрипящих.
И саблей, вынутой из ножен,
Мы начертаем план, и снова
Наш путь копытами проложим
От Порт-Артура до Тамбова.
И взмоет вновь над Петроградом
Наш сине-красный царский флаг,
И станет вся Россия садом,
И будет нас бояться враг!
Так что ж, расправим наши плечи,
И сядем на своих коней,
И въедем в пир кровавой сечи
За дело Родины своей.
Зима, 1971. Москва.
ДЕНЬ ЛЮБОЙ
На улицах, на людных перекрестках,
Кишит народ, безумствует Москва.
И оттепель, и слякоть встали костью
В ряд будней, в ихний лубочный овал.
Мелькают лица, сутолоки тени,
И стон шагов летит до потолка.
Метро ступени, садика ступени,
Ступени смыслов, впаянных в века.
В кармане, в потных пальцах пять копеек,
Для прорези обыденная дань.
И мир галдит, и к вечеру немеет,
Скатившись к силуэтам дачных бань.
От Сретенки идёшь к Проспекту Мира
С железным Феликсом в упрямой голове.
И мостовые жаждут эликсира
Волшебных грез, невидимых в Москве.
Январь-Февраль, 1970-1971. Москва.
ОТТЕПЕЛЬ
Разворотом газеты шуршит надзиратель
В знаменитой бутырской тюрьме.
И скрипит пятаком вдохновенный ваятель,
Вырезая звезду на окне.
На прозрачных проспектах немые деревья
Их пугливый покой сторожат.
И столбов-фонарей разнородные цевья,
Как огромные свечи торчат.
Выдыхает, пуская несметные толпы,
Роговая троллейбусов рать,
И глотает их зев станций сретенских скопом,
Чтобы в шахту метро опускать.
Ни зима - ни весна. Грязноватая каша
Под ногами, куда не ступи.
И стоит, где музей, краснощёкая Маша,
Ждёт меня, и прическу слюнит.
Февраль-Март, 1971. Москва.
* * *
Мотор урчит, как зев звериный,
И плеск воды у самых ног;
Песков желтеющие спины
И мокрый, грязно-жёлтый стог.
А ты сиди - и жди погоды;
А я хочу идти туда,
И пусть меня поглотят воды
И не отпустят никогда.
И всё пройдёт, и будет ветер,
И будет солнце в жёлтой мгле,
И я забуду всё на свете, -
Мне лучше там, чем на земле.
А ветер рвёт, и ярость снится,
Прошедшим в будущем конец,
И так и хочется напиться
И утопиться, наконец.
И я стою над краем бездны
И краем борта пополам,
И груз качелей этих крестных
Я должен перевесить сам.
Что ж, удивить или увидеть?
И кто подумает о чём?
И смех звучит как победитель,
А под ногами водоём...
Лето 1971.
ОСЕНЬЮ
Осень, как сон,
в окружении вянущих трав,
И как призрачный дым, и в недвижном чуть слышном дожде
Осень, и нет неоконченных слов,
И как сон, и огни,
в гулкой чаще миров,
исчезающих в тёмной воде.
Небосвод,
устремляющий в познанный мир,
В поздних звёздах бездействия,
в спящих сном и в тиши,
И в прозрачной воде, отражающей желтый эфир,
И в тиши городов, в чуть шуршащей ночи, и в глуши...
В глубине, под
сверкающим конусом звезд,
Тёмный свод, и в холодном сиянии бездн
Твердость льда, и чьи-то шаги,
И срывающиеся капли, которым негде упасть...
Осень, 1969-1971.
ГОД 1972-й
Пёстро-красная толпа серых людей.
Мир расколот надвое между "старым" и "новым".
Дождь, который не идёт, но должен идти
По сводкам информбюро погоды.
Город разрывается на две части,
Запахи встречаются в воздухе и не могут слиться.
Люди одни, и их не терзают страсти
(какие стали бы чем-то (кроме людей),
но так не должно случиться).
Осыпающиеся стены домов, фонари,
И убеждение, подсказанное свыше,
Что крушение мира внутри
Есть крушение мира снаружи.
Я вспоминаю тридцать девятый год,
Хотя я родился в пятидесятых.
Тогда тоже боролся народ
И "правофланговые" за победу пролетариата.
Никто не верил, что будет война.
И было подписано Потсдамское соглашение,
Но мир был расколот - как чаша - до дна,
и началось многомиллионное отступление.
Теперь, правда, нет фашистской диктатуры, -
Но у нас диктатура пролетариата,
и значок ГТО с комплексом физкультуры
легко заменит слесаря на солдата.
Товарищ Иосиф ушёл в небытие,
Но в бытие и в спасении рабства
Товарищ Иосиф II в белом мундире
Встречает семидесятый год как год
воскрешения из мёртвых.
И открытые створки в больничных
казармах,
Как открытые створки преисподней,
Напоминают о деяниях тридцатьдевятых
Громадных империй единонародных.
И серый орёл атрибутов России
Заменён на серый цемент построек из камня:
Как распятый Иисус заменён на Ярило -
Бога цвета пролетарского знамени.
Улицы, залитые светом неона,
Сумерки, ореолом кружащие над светом,
Ремонтирующиеся магазины, как взятые крепости,
знамена
Которых отданы на растерзание.
Погибший квартал, ограды, дома -
с их стен
исчезающих лицами.
Руины плодят восковые руины.
Бомбят наше прошлое прошлым его ступицами.
Как змеи, плодятся бесчисленных призраков тени.
И бывшие церкви стоят без крестов.
Разбили ступеням святые колени
О тёмного прошлого
спины.
Проводит памятью по зубьям месть
Язычества чуждого - донебесного,
И голуби несут не благую весть,
А бомбы дерьма отвесного.
И некуда мыслям усталым присесть.
Кварталы - погосты будущих мертвецов.
Куда ни ступишь - второе напоминание.
И души ничейных дедов и отцов,
Прозрачные - и прощальные,
И сквозь синеву проступает лицо.
Круговерть их миров. Руины навзрыд.
Сальная дымка город застила.
Плечи атлантов и кариатид
Сокрушила дикая сила.
Снаружи своих ожидаемых пятен
Зияют дыры пробитой вселенной.
И мир, что ни мне, ни другим не понятен -
До прежних пределов. До новых пределов.
Весна - осень, 1972.
ЖЕМЧУЖЕНА
У второгодника Ивана,
стукаришки и подлюгана,
не быть Жемчужине "иной",
а быть ей Жемчуга женой.
По принуждению ошибки
она склоняет стан свой гибкий
перед проклятым Жемчу-гом,
как под тяжёлым утюгом.
Так, - раз в начале было Слово,
из-за ошибки "ивановой"
и я как будто предназначен
судьбе тяжелой - не иначе.
Потомок отпрыска Нафтали,
я из холодной серой дали
свой код влачу предназначенья,
как некто - банку без варенья.
Но если даже бюрократа
ошибка больше, чем гора -
надежды нет и нет возврата
тому, что стало в Тех мирах...
И, если код ошибки высшей
записан на мою судьбу -
я никуда не убегу:
всегда беглец, повсюду лишний...
Весна, 1972 - Осень, 1989.
* * *
Сон, как день, и нарушена свежесть весны,
В светлых проблесках серые стрелки часов.
И в опущенных веках невинность вменённой вины,
И в опущенных шторах молчанье не сказанных слов.
Шёпот стен. И в не связанных звуках теней,
Как в нарушенной связи миров,
Вечный Призрак в оковах реальных цепей,
Умирающий в чаше весов.
Смена дней. В небе точечки или тире,
Словно ленты магнитной обрыв,
И сачками как будто орудует тень,
Под луной всё на свете накрыв.
Кожа запахов сброшена вроде змеиной.
В лужи смотрит ночных проводов
Наводящая скуку в сердцах паутина;
Всюду каша без мыслей и слов.
На ногах у мечты стопудовые гири.
И стоят сторожа у ворот,
Где ещё до рожденья мы были и жили,
А теперь там никто не живёт.
Робкий взгляд. Из-под мягкость
скрывающих век
Так кольнёт простота.
И радирует сердцу покой.
И струят в глубину души медленные рек
От всесильной кристальности той.
Весна, 1972.
КАРУСЕЛЬ
Взойди во прах! Пред сапогом
Весь мир кружится бледным диском.
Ты мой в мечтах, и мы вдвоём,
И вместе мы играем риском.
С железной цепью в вышине
И чёрной бездной под ногами -
Я мчусь, и всё навстречу мне
Летит гигантскими шагами.
В движенье: вечности залог,
Движенье - детище Вселенной.
Я их природу превозмог
И взвился ввысь над мглой презренной.
Взойди во прах. Несётся вдаль
Земля под кожаной перчаткой,
Рука сжимает крепко сталь
И вверх взмывает над площадкой.
Так ближе стань. Ты мчишь кругом.
Я над тобой вознёсся выше.
Изнемогай под сапогом -
И думай, что живёшь на крыше.
Весна, 1971.
ОТСТУПЛЕНИЕ
Книга стихов
1973-1974
* *
*
Забудь... Горит полночная звезда.
Из прошлого не ходят поезда.
В желудке не растут боровики.
Шаги твои по скатерти легки.
Вчера оставил смятую постель.
Из кранов со вчерашнего капель.
И с вечера тупая голова.
А в горле до сих пор першат слова.
Как тяжко мне от спящих пирамид.
Трехгранник Лотов на груди стоит.
Трехгранники стоят по всей земле.
Вершины их в веков туманной мгле.
Из каждой бьет недобрый странный луч.
Непроницаем, тонок и тягуч.
И образы из вышины скользят,
И шепчут тем, что тайны их хранят.
10 Марта, 1974.
* * *
Наполеон! Повелевай мной.
Один, Бетховена почту;
И на Валгалле современной
Я Ницше, Фридриха, прочту.
Лети с Луной, мой белый лебедь,
К твоим далёким островам,
В Грааль высокий, словно небо,
Чей свод доступен только нам.
Не боги делают паперти
И не политики живут:
За власть остаться после смерти
Друг друга смертные грызут.
И нам останется Бетховен,
И Ницше, и Наполеон,
И этот, ужасом наполнен,
Над сном безвестных тихий звон.
12 Марта, 1974.
* * *
Бросается вечно ненужная поступь.
Проклятие грязному, свинскому миру!
И от пустого, безликого страха
Бросается ваза с кухонного шкафа,
Как я бросаюсь вниз головой через форточку.
24 января 1974. Могилёв.
* * *
Над холмом возвышались столбы, как
спички.
Белый снег - словно белое чрево Вселенной;
День был пуст; лишь предубежденья привычки
Вещи строили там, где вещей этих не было вовсе.
Пламени ярко-красные всплески взвивались -
Это бочки горели, смоляные, зажжённые кем-то.
И смола стекала, словно слёзы
Или кровь, вытекающая из раны.
Витые стволы красноватых сосен,
Как жилистые тела канатов,
Стояли ровно и странновато склонялись,
Когда ветер раскручивал их вершины.
Слёзы капали сами. И воспоминанья о времени,
В котором я никогда не любил и не был,
Наполняли сердце тёплой болью,
Как воспоминанья о том, кого уже не вернёшь к жизни.
Медленно передвигались звенья
Цепи заблуждений и ошибок,
Цепи просто существования в пространстве
И безмолвного дления чьих-то жизней.
22 января, 1974.
ИСТИНА
Полосы; глубина, в которой нет
покоя больше.
Что сказать, когда ничего не выжмешь
Из ничего не вытекающей сути?
Ах, что за желание в этом было!
Всё равно; и чёрная пропасть вздыхает,
И хочется ударить кого-то щёткой,
Чтоб не мешал мне писать вот это.
Подъезд открывает свою пасть, как глотку,
В коей тонут и звуки, и люди, и мысли.
А я был в подъезде в эту минуту
И вышел с другой стороны Вселенной.
Крик безмолвия мыслил ли кто когда-то?
А блеск бессвечения видел ли кто из смертных?
Песни мёртвых когда-нибудь мог расслышать?
А я один живу в бестелесности мыслей,
Из всех один вижу казни и пытки:
В них же тонет добро, как в подъезде люди!
Глядите ж мимо страданий несчастных;
Читайте по слогам бытия огромную книгу;
Стройте фундаменты на болоте,
Думая, что в том и заключается смысл жизни.
А мне остаётся быть в бестелесности мыслей,
В которых вы не нуждаетесь и не нуждались,
Но наступит день, и они превратятся в пафос,
Растлевающий и убивающий ваше сознание.
22 января 1974.
* * *
Плеск стихий. Чёрное на белом.
Белое на чёрном. Воскресенье.
Лица гаснут в ореоле спелом.
Звуки гаснут в уличном сплетенье.
Запах снега мягко режет воздух;
Тени расползаются мятежно.
Грань фасадов обозначить можно
По провалам окон заманежным.
Хлопья на асфальт не попадают,
Исчезая прямо у земли;
И в заборов щелях тихо тают,
И плащи, как призраки, вдали.
Глухо звуки улиц долетают.
Комната теперь - пространство это.
И церковный свод напоминает
Фонарей размазанное стретто.
Плеск. Шагов хоралы на легато.
Всхлипы их, затверженные точки.
И троллейбус убежал куда-то,
Словно чёрно-белым быть не хочет.
27 января, 1974. Бобруйск.
* * *
Два дня, как тает. Лужи блещут
мокро.
И капли падают, издав чуть слышный всплеск.
Кругом шаги. И тускло манят окна.
И фонарей немой мигает блеск.
А в переулке белизна, как прежде,
И крыши цвет совсем без перемен.
И звёзды в небе так же ярко блещут.
И сад молчит среди червленья стен.
Отчаянье одно покоем странным
Поверх всего безгласностью лежит,
И дух застыл экстазом без нирваны,
И сердце, как от ужаса, дрожит.
Всех - без войны, без мора, без рецессий -
Всех истребит безглазая с косой;
Любовь, вражду, и всё, что перевесит,
В Долину Мёртвых заберет с собой.
На грани дня, когда голубоватой
От фонарей становится вода,
У всех дрожит на лицах тень утраты,
И не исчезнет больше никуда.
И дождь, секущий землю без набата
И в ноябре, теперь вот - в декабре,
Сползает по лицу, как виноватый,
Как горечь скорби, как потерь тире....
Декабрь, 1973. Бобруйск.
* * *
Декабрьский дождь смочил ступени
влагой,
И свет неяркий в сумеречном дне
Уперся мёртво меловой бумагой
В глухой забор и кактус на окне.
На лицах тень минут неповторимых;
Весь город странно пуст и одинок;
В домах горят огни наполовину,
И озаряют низкий потолок.
Незримым дымом пахнет у калиток,
И нежным талым снегом - от земли.
И все пространство до ворот покрыто
Прозрачным шлейфом, тающим вдали.
В пустом просторе слово чётко слышно,
И каждый вздох грохочет в тишине,
А у знакомых Иисус и Кришна
Им шепчут о любви и о весне.
31 декабря, 1973. Бобруйск.
* * *
Мокрыми окнами, лужами, зимним
дождем,
Ветром, несущим весеннюю свежесть потом,
Чудом несбыточным, тем, что надеждой полно,
Нас опьянило январской погоды вино.
И в электричках сквозь строй проносясь деревень,
В тесных кабинах попуток трясясь целый день,
В хатах наволгших и бедных на лавках у стен,
Я не забыл этот маленький, но феномен.
Чем-то тревожит и новую вносит печаль
Множество лужиц, блестящих везде, как сусаль,
И растворяет повсюду картинно холсты
Новой, чужой, непривычной для нас красоты.
Тёплые страны и папской Европы Гольфстрим,
Милые нравы и вольность мерещатся с ним,
И на работу теперь я идти не хочу,
В пальцах до полудня старые фото верчу.
И натыкаюсь на дагерротипы дворян
В креслах плетёных, на улицы западных стран,
Долго на стены невидящим взором гляжу,
И позабытые строки чуть слышно твержу.
15 января, 1973. Бобруйск.
(Редакция 1981 года)
* * *
Сижу один - и мне ничуть не жалко
Того, что было полчаса назад;
Вдали шаги, и праздничная ёлка,
И хлопанье дверей на зимний сад.
Сижу один - и пятна жёлтой краски
Указывают окон дальний свет;
И водит ветер по земле указкой,
И вниз кидает запах сигарет.
На ярком фоне освещённых залов
Темнеют сосен ветки и стволы,
И ветра свист вверху, над елью талой,
И блеск дорог под ожерельем мглы.
Пронизывает сырость без остатка,
Пропитый голос лает невпопад;
Сижу один - и мне ничуть не жалко
Того, что было полчаса назад.
Ночь с 30 на 1 января 1974. Горбацевичи - Глуск.
* * *
В сугробах зима утопает,
Деревья по шею в снегу,
И тихо и медленно тает
Лед тонкий на зимнем лугу.
С деревьев не капает даже,
Но снег расползается в грязь;
И мокрыми ветками машет
Густая зелёная вязь.
Следы разбрелись по оврагам;
В далеком заречье простор;
И светлая снежная влага
Сочится из тающих пор.
Заборы чернеют под крышей,
Печально безмолвствует свет,
И катится дальше по лужам
Густой длиннозвучный ответ.
31 января 1974.
* * *
Усталый сумрак освещает небо.
Луна горит вверху без облаков,
И тихо шествуют навстречу пешеходы,
Являя звуки медленных шагов.
Над умершим пространством ветер веет,
Печаль рассеяна в унылости теней,
И над домами безнадежно реет
Лазурный цвет в мерцании огней.
5 марта, 1974.
* * *
"Туман" вечерний реет над домами,
И дымом пахнет в воздухе сухом,
И в небе розоватом облаками
Недосягаемость плывёт над кирпичом.
Над стенами ажурным переплётом
Голубизна пленящая встаёт,
И вдаль недосягаемым полетом
Россия позабытая плывёт.
14
марта, 1974. Минск - Бобруйск.
* * *
Огромным облаком вставали перспективы,
Крутыми арками покоились мосты;
На проводах покачивались гривы
Пустых окон из чёрной высоты.
Блестящим запахом трезвонили витрины,
Дороги уходили в даль земли,
И белые прямые исполины
До облаков дотронуться могли.
Я думал, что прощенье невозможно,
Но глухо отвечали поезда,
И я внезапно понимал, что можно
Из комнаты опять войти т у д а.
19 апреля, 1974. Минск.
* * *
Без царя в голове,
Без падонкафф в мозгах,
Я рисую смятение на облаках.
Я рисую портреты улыбчивых грёз,
Продаю фотографии пота и слёз.
Я художник от бога,
Я бег в тишине.
Я один выразителем в этой стране
Неосознанных чисел, бесплотных времён,
Я - мечты попираемой трепет и стон.
Гладиатор абсента,
Певец кирпича,
Я из ножен не выну, как эти, меча.
И не стану я множить искусственных рифм,
В них словарную тяжесть катя, как Сизиф.
И верлибром не стану, как делают
там,
Развлекаться, в угоду другим берегам.
Только в доме моём,
Где животных полно,
У соседей по крышке стучит домино,
И пасьянс вместо муз развлекает других,
Шоферов, продавцов и завмагов седых.
2 апреля, 1974.
* * *
Зима окончена. Прозрачные ветрила
Весны её корабль гонят прочь.
Дымок из урны, как паникадило;
И лоботрясов стайка проходила:
Сбежав с уроков; видно, им невмочь.
О, межсезонье! Грустная эпоха!
Ничейная земля. Сражений мост.
На поле битвы отголосок вздоха,
Безвинно павших утренний погост
И сирая усмешка скомороха.
За стенами идет простая жизнь.
Встают. Полощутся в лохани. Чистят зубы.
Им надо завтракать и тут же уходить.
Накинут в спешке полушубок грубый,
И - вниз по лестнице, до улицы - и фьить.
В других домах парадные подъезды
Ведут в свои помпезные дворы.
Там те, что ездят раз в году на съезды,
В дом отдыха, на берега Куры,
И бритвой щёки гладят вместо лезвий.
И школа мавзолей напоминает.
И тихо все. И некуда пойти.
И на губах тепло и грустно тает
Последняя снежинка. Не грусти...
Апрель, 1974.
===========================
БЕЗГРАНИЧНОСТЬ
Книга стихов
1973-1974
* * *
Запах свежей краски в коридоре;
Дверь стеклянная, захлопнувшись, дрожит;
Суета; в заманчивом дозоре
Свет в прозрачных лампочках не спит.
Двери белые двухстворчато покойны,
Светотенью слеплен потолок,
Лица вялые обманчиво пристойны,
По линолеуму слышен шорох ног.
В тесноте суетное движенье;
Люди, люди шествуют, спешат,
И в ужасном том столпотворенье
Стрелки хмурые вдоль олова летят.
29 марта. 1974.
* * *
Бесконечное дороги полотно
Тянется, на запад убегая;
Под мостами длинными оно
Исчезает, насыпи пронзая.
Тормоза скрипят на поворотах,
И летят навстречу в темноте
Белые деревья и пролёты,
И пространство в синей пустоте.
Тёмный лес не кажется безбрежным,
И сквозь ветки хвои в тишине
Фонари сияют светом нежным,
Словно в страшном и прекрасном сне.
Мимо проплывают стены башен,
И в безглазых окнах, как тогда,
Свет без исключения погашен,
И блестят неярко провода.
25
апреля, 1974. Минск.
* * *
Я стучу по лампе, что стоит на столе,
Звук как из бочки, как из барабана.
И опять кажется мне,
Что я нахожусь за тысячи миль отсюда.
Я слышал этот звук в глуби саванн,
Где белозубые негры стучат в барабаны,
Я ощущал его среди песков,
Где экзотическим шлейфом пестреют тюрбаны.
И опять кажется мне,
Что я нахожусь за тысячи миль отсюда.
Вчера я принес домой газету.
Не такую, как все другие.
Эта газета из Англии,
С адресом, в котором указано: Лондон.
Я долго нюхал ее бумагу,
Вдыхая незнакомый английский запах,
И тогда мне начинало казаться,
Что я узнал о Лондоне больше,
Чем из всех источников прежде.
Я часто смотрю на облака.
Они кажутся белыми птицами в небе.
Они не такие, как всё вокруг,
Потому что они
плывут и туда,
Куда нас не пускают границы.
28 мая, 1974.
* * *
Сердца больше нету у меня.
Я лежу, прикованный к постели.
Разве есть в том и моя вина,
Что мне сердце вставить не успели?
Среди белых стен и тишины
Я лежу - и засыпаю вновь.
И у белой в кафеле стены
Аппарат стоит, качая кровь.
Кровь в висках стучит, как аппарат,
Аппарат как кровь моя стучит,
И у рамы, где часы спешат,
Сердце чёрное на скатерти стоит.
О, как много чёрной тишины!
Звук молчит, в моей груди молчит,
И у белой кафельной стены
Сердце-монстр безудержно стучит.
13
сентября, 1974.
* * *
Чёрно-белый свет фонарей неона.
Чёрный - цвет воды. Белый - фонарей.
Чёрный - как асфальт. Белый - стадиона.
Белый - блеск воды. Чёрный - ночи цвет.
Дождь залил вокруг все водой прозрачной,
Уличный простор в лужах утопил.
Краски плавают везде на воде стоячей,
Окон и дверей отражая пыл.
Пузыри, всплывая в бешеном потоке,
Мчатся вниз темнеющей рекой,
И земля - не просыхая - мокнет
Под дождя шуршащей пеленой.
Чёрно-белый цвет фонарей неона.
Белый воздух пуст в капельках на свет.
Чёрно-белый цвет. Белый - алкиона.
Чёрный - цвет воды. Белый - ночи цвет.
25 октября, 1974.
* * *
Я думаю, и что-то невесомо
Так жалобно вокруг меня кружит.
Не грусть ли это? Вновь один я дома,
И улица под сумраком молчит.
Полупрозрачный воздух, набегая,
Сырым потоком в форточку плывёт,
И ранний вечер, окна зажигая,
Мое окно, наверно, не зажжёт.
В прозрачных лужах тёмные, печально
Стволы и ветки вглубь отражены,
И стук колес, и кашель нереально
Ко мне плывёт от дальней стороны.
Наверно, к заморозкам. Воздух гарью пахнет.
Машин ползущий след на мостовой.
И нимб стволов и звуков не устанет
Терзать собой, охватывать собой.
Внизу земля в несбыточной печали.
И воздух странно пуст и одинок.
К асфальту тени цвета серой стали,
На лужах свежий, с синевой, ледок.
Прохожих лица в сумерках синеют.
Так медленно. И движутся они
В уклонах дали. В прочерках аллеи.
И остаются, эхом снесены.
И что-то так светло и растворённо -
Как будто невесомость есть во всем.
И улица вдали полунаклоннна,
И к ней стоит полунаклонно дом.
Октябрь, 1974.
* * *
Как смена поколений, смена дней
Ворочает мгновений жерновами.
И не сотрет из памяти моей
Событий исковерканных цунами.
Кому молиться, чтобы обратить
Их вспять, их гильотину заморозить,
И некому, открывшись, рассказать
О тупике и о кровавой розе.
Мне кажется, теперь созрело то,
Что судьбы многих бросит под трамваи.
И близится тараном к нам ничто,
Его зловещих перепутий стаи.
И близится ко мне его недуг,
И мне, и близким казнью угрожая,
И статуэтка выскользнет из рук,
Разбившуюся жизнь изображая.
Декабрь, 1974.
* * *
За стаканом вина я ужасную тайну узнал.
Мне её нашептал человек с золотыми зубами.
Я поклялся, что буду навеки - до гроба - молчать,
Что останется тайна, как этот стакан, между нами.
Но в субботу, с любимой гуляя вдвоём,
Я, дурачась бездумно с телячьим кривляньем и смехом,
Всё ей выболтал тем же бессовестным ртом,
И глумливо хихикал над глупым матросским секретом.
Почему же теперь незнакомец мне спать не даёт,
И стоит надо мной, и сверлит меня страшным упрёком,
И за шторою прячется старая дева с жезлом,
И женить меня хочет на вечере, сделав пророком.
7 января, 1975.
Г О Р О Д А
Книга стихов
1973-1974
ГОРОДА
цикл, составленный из модифицированных
черновых стихотворений
или стихотворений,
не вошедших (вошедших)
в другие циклы
=======================
* * *
Раззявил ворота, как зев, вокзал.
Быков рогами мощные колонны.
Ночей бессонных - две; и шквал
Приехавших, спешащих сквозь перроны.
Рот Стюарт, Дженесис, Пинк Флоид у толпы
В кумирах, и несутся отовсюду.
Неповторим сей миг, и с ним уходишь ты,
И я таким уж никогда не буду.
Придут они, другие времена,
Другие люди и другие кепи,
Но никогда не будет жизнь полна,
И никогда она нас впредь не сцепит.
На башне знаменитой бьется флаг.
Литовской речи мягкая латинность.
И барышня ногой мотает в такт,
В пальто с воротником и в юбке длинной.
Апрель, 1974. Вильнюс.
(Модифицированное в 1988 году
черновое стихотворение)
* * *
Лунный серп над городом сияет,
В небе бледном, красно-голубом;
И огонь далекий улетает
К небу ярко-красном языком.
В окнах люди тихо проплывает;
Не оставив даже и следа,
И на реях медленно качают
Змей-дорог тугие провода.
Воздух электричествам сверкает,
И опять сквозь темное окно
Город светлый мимо проплывает, -
Как сейчас и, может быть, давно.
Зданий свет рассеян по проспектам,
С улицы машин сверкает лак;
Город этот с непонятным сердцем
Разгадать я не могу никак.
Свет огней двуликостью разделен,
И с террас протоптанной травой
Чем-то непонятным слабо веет
И несется вдаль по мостовой.
25 марта. 1974. Минск.
* * *
Чёрная кошка перебежала дорогу;
Тротуары подметены чисто.
Словно в картоне - дома.
И белые здания выделяются
своей огромностью,
Белый собор и белые статуи
Стоят прямо, затейливо выросши,
В окружении природы, пышно и причудливо
Их украшающей.
Я в Гродно. На улицах пусто.
Светает. Сереет рассвет.
Всё тихо кругом, и не густо
Теней расползается след.
Здесь холодно. Слышатся гулко
Шаги по пустой мостовой.
И пар растаёт в переулках,
И зябко плывет надо мной.
Я вспомнил Шауляй и Аникщай,
Тракай и цветы у домов,
Калитки, туманные ночи,
И заросли мокрых кустов.
Шаги мои гулко звучали
В предутреннем воздухе. Там,
Где улицы им отмечали
Шагов и теней фимиам.
Я шёл, и сквозь призрачный воздух,
Вплетаясь в проемы дворов,
Мне виделись, ясно и просто,
Громадины новых домов.
Я шёл, и меня удивляя,
Меня одаряя собой,
Мне город предстал, покоряя,
Отныне и истинно мой.
2 сентября, 1974. Гродно.
* * *
СТИХИ 1973-1974 г.г.
* *
*
Весь день прошёл в сплошном угаре;
Всё утонуло в странной дымке лиц.
Мы бегали, и снова на гитаре
Мы повторяли: ритм, соло, ритм.
Блестел металл на лестничных дорожках,
Всё лица, лица, лица, лица вниз;
Вульгарный лак на матовых обложках
Был чисто-новым, гладким, словно бриз.
А дальше лестницы над входом поднимались,
Нам разрешалось всюду там ходить.
И в джинсах девушки там переодевались,
Не закрывая дверь с табличкой "Не входить".
Ударник пел, склонясь над барабаном,
Мы вторили ему, начав игру,
И безголовым, мутным океаном
Толпа переливалась по ковру.
Мы выходили, ртом хватая воздух,
И надышаться не могли луной,
И я, склонясь над низким микрофоном,
Рассказывал о бренности мирской.
Шагами лёгкими бежали по паркету;
В подъезде лица, тускло-яркий свет;
И губы повторяли незаметно:
"Всё суета, всё суета сует".
Февраль,
1974. Бобруйск.
БЕЗДЕЛЬЕ
Гламурная поверхность магазинов,
Журналов, парикмахерских, кино.
Работы на сегодня не осилив,
Бездельничая, всё гляжу в окно.
Там тётки, облаченные в фуфайки,
С мужской работы в валенках идут,
И ребятишек худенькие стайки
Не чествуют их за тяжелый труд.
Наоборот, кидаются снежками,
И, раскрасневшись, дышат горячо.
Две пэ-тэ-ушницы, словив подачу ртами,
Как будто просят: милые, ешчо.
Накушавшись и снега, и оценок,
Гогочут, как коровы на лугу.
Шофер, как будто вылезший из пенок,
По-стаерски сгибается в дугу.
По улице протопал участковый,
Оттуда зыркнув на мое окно.
Готично ветви скверик наш угловый
Расставил в серости темнеющего "но".
Февраль - март. 1974. Бобруйск.
ЧУШЬ
Заставил головы мгновенно повернуться
Наш милый и невинный эпатаж.
И весь троллейбус с ласкового блюцца
Слакал наживку, как послушный паж.
Йесчо не позна нам домой вирнуцца.
В сапожках ты и клетчатом пальто:
Невинный ангелок пред небесами.
Но небольшой очерченный роток
Рыгает вот такими словесами.
У тёток дым повалит от порток.
Отвисли челюсти, глаза охринивают
От скула нашего, от нашего клише.
И маленькой кампашке отвечают
Растерянные взгляды, и качают
Лбы укоризненно, и шепчутся: "ше-ше..."
Когда дошло до слов "и я кончаю...."
С наглядностью, само сабой, то все
Заткнулись, подавившись, словно чаю
Кипящего хлебнули по росе.
А Верка взвыла: "Я вас уважаю!..."
Выходим в ночь. Троллейбус укатил.
Три девушки. Два парня. И гитара.
И аффтара казёл струей накрыл,
На красный проскочив. Мелькнула фара.
И дождь, перетекая из пиара,
Наверняка под пьянава касил.
Февраль - март, 1974.
* * *
Как зимою расцветшие розы,
Щёки девушек ярко горят.
И забытого вкуса глюкозы
Снег хранитель второй день подряд.
На язык приземляясь, снежинки
Вкус аптечный и запах несут,
И в глазах растворённые льдинки
На сближенье пойти не дают.
Твой "превед" косолапого мишки
Издевательски дразнит и жжёт,
И зелёные в клетку штанишки
Привлекают окрестный народ.
Терпкий запах твоей сигареты
Код вульгарный втирает в ладонь,
Вы под взглядами обе раздеты,
Как в борделе, где хохот и вонь.
Не пойти ли в пивбар позабыться,
И желанье, и срам утопив,
Но мелькает бесстыдная шлица,
Как гипнозом заворожив.
И потом будет кухня и шторы
Незнакомой квартиры большой,
И другие, больные, укоры,
И распад подсознанья другой.
Февраль, 1974. Бобруйск.
* * *
С танцплощадки Дома Офицеров
Ходим в офицерское кафе.
В общепите, как у красных кхмеров,
Тут же кормят дядей в галифе.
Расстреляли целую обойму
Сигарет, настрелянных вчера.
И сожгли заигранную "Дойну".
Как теперь смотреть в глаза зав.ра?
Множество народу приходило,
Но сейчас, когда потерян звук,
Саунд наш прогнал б и крокодила,
Только наших не прогнал подруг.
Оттепель и снег спешат друг друга
На прямой последней перегнать,
И немеет, словно от испуга,
По краям аллей деревьев рать.
В час расходимся, прощаясь возле театра.
Проезжают поздние такси.
И печаль отложена до завтра,
Если что-то комом, то прости.
Февраль, 1974.
КОНТУРЫ
За пеленой прозрачного дождя,
За белой дымкой влажного тумана
Мерцают блекло контуры обмана
И грёз, не достижимых никогда.
Они помещены туда не мной,
Не жаждой наполнения надежды,
Но прежде нас и наших предков прежде -
Создателя ошибкой роковой.
В не совмещенье грёз - и бытия,
В несовпаденьи времени и места -
Уходит в даль невидимое "я",
Гибрид тупой схоластики и теста.
И чтобы не сойти совсем с ума,
Не сброситься с верхушки энной башни,
Мы ткать воображенью кружева
Приказываем в точках взглядов наших.
Лишь кажется, что город жив, и нем
Не смертностью, а тишиной дождливой.
На самом деле он мертвее гемм,
Их выпуклости, вжатой в листьев сливы.
Лишь кажется, что где-то за дождём
Есть мудрость и наполненность, и жизни
Другой, святой, незлая укоризна:
Нет ничего! Нет ничего во всём!
Лишь кажется, что есть гранит Начал,
История, Основа и Великость:
Лишь контуры обмана - Бог-Двуликость, -
Лишь тени за пределами дождя.
Свои направив нити из небес, -
Искусственно связал с отекшим небом
Дождь наши будни, низкие, как невод:
Не приближая ни с собой, ни без.
И в тишине, и вопреки шагам,
Ничто не сокращает расстоянья:
Как горизонта линия - изгнанья,
Как слово "расстоянье" по слогам...
Февраль, 1974.
======================
ГРУЗИНСКИЙ ЦИКЛ
Нане Джапаридзе и
Отару Мацаберидзе
Тбилиси, гнездо моей мысли
Мтацминда оплот мой надёжный,
Прижми меня к каменной высью,
Расстаться с тобой невозможно.
Мосты над Курой изогнулись,
Семь раз натянув тетивы,
В гористых расселинах улиц
Так смутен налёт синевы.
/Симон Чиковани. "Тбилиси
ночью"/.
12
Амирану Шаликашвили.
Шикарный
вечер. Отраженье света
В витринных гроздьях, в проводах блестящих.
Пусть больше не дано. Но это
Плетенье нитей, чувства проводящих.
В глазах пылает нежный свет рекламы,
Машин тела снуют неслышно мимо;
Я вспоминаю д е н ь банальный самый,
В глазах тоску - и театр пантомимы.
Мы в зал вошли, пустеющий от сцены,
Здесь всё - любовь и рок - сплеталось разом,
Я вспомнил будто вздувшиеся вены
В игре Шаликашвили Амирана.
Здесь всё было правдивей самой жизни;
Здесь был подъем, хоть в зале было пусто,
И мы ловили в пластике движений
Знакомый лик великого искусства.
Здесь в е ч е р пел. И чувства говорили
Без всяких слов, без всяких искривлений.
И мы движенье каждое ловили,
Как будто мир слагался из движений.
Мы были здесь. Минуты улетали.
Мгновения срывались в бесконечность.
А мы сидели и невольно ждали,
Когда с карниза у нам сорвётся Вечность.
2 августа, 1976. Тбилиси.
14
Лие Сванидзе
От Грибоедова
до дочери поэта,
С Фуникулера - и до мастерской -
Повсюду неожиданное лето,
Повсюду ветер с гор - и жаркий зной.
Тут прошлое вливается в сегодня
Притоком ощущаемой реки,
И будущее предстает, как сводня,
Соединяя пальцы-поплавки.
Тут нет октябрьской бритвы притупленной,
Не виден тут ее водораздел.
И Сталина мальчишески-влюбленный
Взгляд незнакомый на меня глядел.
Лишь тут всей труппе театра пантомимы
Я долго мог читать свои стихи,
И русский - и грузинский: совместимы
Лишь тут, где горы есть и две реки.
Прохлада гор и зной тут неразлучны,
Париж и Осло, Пиза и Стокгольм,
Внизу белеют буруны излучин,
Живут богатства пиршество и голь.
И тень картин, написанная синим,
Темнеет, как запекшаяся кровь,
И дышат монументы и картины
Сквозь трубочку по имени Любовь.
Август, 1976. Тбилиси.
16
В
иллюминаторе далекая земля,
А в голове грузинские напевы.
Реальность отметая и деля,
Сверх-сущее щадит свои посевы.
Как плуг воздушный или борона,
Авиалайнер борозду проводит,
И будущего магия видна,
Как в шаре, в осевом полета коде.
Империя другая полоснет
По телу Грузии и телу Украины,
И не серпом весь урожай сожнет,
Но клювом птицы, клювом гильотины.
И далеко от волн своих границ
Начнет срезать их головы, как маки,
И тонкий слой последних греков лиц,
Во имя тех, чьи на купюрах знаки.
Август, 1976. Харьков-Минск.
ДРУГИЕ СТИХИ 1976 года
сборник стихотворений
* * *
Свет, который льётся через раскрытую дверь,
Который оставляет
вкрапления полутьмы
Среди белого пола,
Свет, который вливается весёлым светлом
И немного страшной фигуральностью мира -
Этот свет уничтожает всё,
Что оставалось и
осталось за этим;
Он делает бессмысленными великие сны
И затаенную суть великого чародейства,
Только затем,
чтобы
просто вливаться сюда
чрез раскрытую дверь затенённого дома.
11 августа, 1976.
* * *
Руки медленно касаются лодыжек,
Сон нейдет, и смята тишина.
Мир притих: дверей и детских книжек,
Ламп, печей и длинного окна.
В тишине и в рейках полосатых
М И Р другой безжизненно живет:
Люди в белых докторских халатах,
Лица в мел, и в бисеринках пот.
Шорох лиц, в газетах испытанье,
Стен, углов линованная даль.
И в душе орущее признанье:
Я не он, меня не убивай!
Глаз очки. Коварное шипенье.
Сердца камень. Потолок до дна.
А внутри царит столпотворенье.
Царство прошлого и ностальгия сна.
Сердце скачет. Мысли в клочья сбиты.
Взор блуждает. Изразцов корсет.
И скользящей тишиной покрыты
Руки катов, и спасенья нет.
В душных днях, в тлетворных испареньях
Гири рока медленно скользят,
Хриплых стонов, пыток и мучений
Источая собранный здесь яд.
Август, 1976.
* * *
Минуты тикают будильником. Устало
Клонится к западу притихший небосклон.
Балконов нет. Одна из стрелок стала,
Покой часов собой заворожён.
Куском подушки зеркало мерцает.
Как будто чей-то взгляд: настенный бледный свет.
И в длиннополых снах он оставляет
Линейно-странный, хаотичный след.
В нём блик над площадью. Окно над спящим миром.
Где чёрно-белая осталась тишина.
И в рамке паж в обнимку спит с рапирой.
В пижаму ночь всегда облачена.
Раскрытый веер. Света рдеют капли.
Где ломоть времени хранится в тишине.
И - вечер дня - прозрачный сумрак пахнет
В шагах, что глыбой льда встают в окне.
Вовне нацеленный, в дворов бесплотных массу,
От зданий ищущий застывший утром след,
Наполнен плотью и окутан газом
Мгновений гений - и теплом одет.
Забился взгляд под тишину ночную.
Из рубищ стен глядит какой-то глаз.
И на бечёвках полутьмы вишу я,
Запаянный в сомнение-экстаз...
Застыла пядь минут. И зреет светом
Прозрачная окна голубизна.
И молча, затаившись за ответом,
Живёт подспудно ночи кривизна.
Сентябрь, 1976.
Л. М.
Может, к
худшему, может быть, к счастью
Свет горит за окном, горит.
Может быть, и не в нашей власти
Потушить голубой гранит.
Свет лучения льёт, и выше,
Стены отблеском трав напоив,
Он доходит до самой крыши,
Все свечения в целое слив.
Люди ходят в кубическом мире -
Угловатые тени внизу, -
И в углах, в полутёмной квартире,
Ловит сумрак лучей стрекозу.
Тени сцепятся. Пальцы в ударе.
Слёзы, кашель, забытая даль.
И в простом переборе гитарном
Чуть намерено слышится: "жаль".
Всё уйдёт. И останется то же.
В ослепительной мгле прозвенит.
И всеструнной тоской не поможет
Потушить голубой гранит.
Сентябрь, 1976.
* * *
Абрис окна подчеркивает ночь.
Деревья сквера машут темной вязью.
И день вчерашний ветер гонит прочь
Своей метлой, своей бесплотной мазью.
Повсюду сталактиты тишины.
Стоят, как стражи, строя склеп подземный,
И заползает молча, со спины,
Змея неведомого, взгромоздясь на темя.
Её глаза мерцают в тишине,
И отражает ртутная корона
Стекло серванта и окна пенсне,
И вдруг темнеет, как осины крона.
Снаружи - ни души, и под окном,
Как под гипнозом, спящие деревья,
И тени свой подкоп ведут под дом,
Как под границу варваров кочевья.
Локаторы природы по ночам
И курс кометы ощущают смутно,
И космоса безжизненный очаг,
Что нам сквозит угрозой не проснуться.
И чуют вызреванье диктатур,
И тиканье мгновений судьбоносных,
И манит нас, страша, бикфордов шнур
Неведомой взрывчатки купоросин.
Сентябрь, 1976.
* * *
Сатанинские знаки на белом стекле,
Ведьмы вьются над реками на помеле.
И клыки вырастают при полной луне,
Не мешая стекать ядовитой слюне.
Сатана не грозит, но похабен и прост,
И стихи у него про гробы и погост,
И банальность его ощутимей в сто крат
Лысоватых могильщиков, плоских лопат.
В примитивных рефлексах вампиры сидят,
И за жертвой одними глазами следят.
Тучных стад, и потомства, числом, как песок,
Шепчет в ухо змеи ледяной голосок.
И ведут, оторвав от духовных святынь,
В безобразную низость и вечера стынь,
И заносчивость греют на адском огне,
Чтобы дико и вычурно выть при луне.
Октябрь, 1976.
* * *
Мир травы, намокшей под дождём.
Огоньки домов мерцают в листьях.
Я оставил снова тёплый дом,
И автобус напряжённо мчится.
За спиной, там где-то далеко,
Капли блеклый воздух протыкают,
И дома над нами высоко
В небе знак ажурный вышивают.
Светлый дым. Дождя дрожит стекло,
Дождь сквозь свет - серебряное сито.
В белом круге улиц помело;
Тонкий блик сквозь тишину стремится.
А туда, где прячутся пути,
Где дороги времени не знают,
Светло-страстный ангел не летит,
И лучи туда не проникают.
И, пройдя косой водоворот,
Шабаш ночи и поля глухие,
Светлый город призрачно встаёт,
Как венец исчерпанной стихии. . .
Октябрь, 1976. Брест.
===============================
Лев ГУНИН
ИЗ СБОРНИКА "КОВАНОЙ МАССОЙ"
* * *
О, Боже,
как давно всё это было!
Сиреневой тоской горит неон.
В глаза свет фонарей глядит уныло,
И мир души собой опустошён.
Как будто я отсутствовал на свете.
Вечерний час забытой пустотой.
Навстречу мной самим шагают дети,
И месяц резаный горит над головой.
Экстазом будничным проходят звуки, люди.
Непостижимый зданий свет и мрак,
И судорожно ткутся нити судеб:
В вечерней пряности и медленных шагах...
Пусть всё потеряно. Пусть сброшен безнадёжно
Иллюзий прежних ненадёжный груз.
Сегодня лучше. Быть ничтожным можно.
И я в ничтожество, в ничтожество валюсь.
Листвой засохшей шелестят деревья,
Как летним днём. И осень на устах.
И времени загубленного терем
С косой - он смерть - с косой в его руках.
Октябрь, 1976.
* * *
В эти часы мир становится уже,
Тоньше гардины, юбки темней.
Водит сиреневой тряпкой по лужам
Вечер-проказник, ночь-брадобрей.
Тихих шагов открывается замок.
Дверь нараспашку; взоры до дна.
Звуки мазками ложатся, как краски,
В плоскость мгновения, гладь полотна.
Водит по душам заждавшийся вечер.
Близости тел предвкушая покой.
И в темноте обнажённые плечи
Словно мальчишка с седой головой.
Ноябрь, 1976.
* * *
Где-то свет. Там за окнами кто-то живёт,
Кто-то ходит и время в ладони берёт,
Здесь не утро, не ночь. Только пусто вокруг,
Словно в мёртвом пространстве всё умерло вдруг.
Неживые дома. Неживое крыльцо.
И сиреневых улиц немое кольцо.
Всё заковано смертью, и могут здесь жить
Только сердце преступника, души убийц.
И, скрывая в ладонях лицо, как руно,
Открываю, что я ещё жив всё равно.
И, срезая от губ улетевшую рдень,
Настигаю свою убежавшую тень.
16 ноября, 1976.
* * *
За домом тротуары под дождем.
Блестят их спины, голени, подошвы.
А в горле встал солоноватый ком,
Не проглотить его, и это гложет, гложет.
В окне ополоумевшая ночь
Раскинулась шатром над миром сущим.
Её осколков мне не растолочь,
И без толку казаться вездесущим.
Не должен плотник быть часовщиком,
И лесоруб не должен делать мебель,
Часы разбиты; щепки, где был дом;
И сломан на корню ампирный стебель.
Какие связи, неуч, я прервал?
Какие я обрушил мирозданья?
Какие звезды в небе расплескал,
И воцарилась тьма на месте их сиянья.
Сужается грехов моих кольцо,
Расплаты круг смыкается на горле,
Лишь бы другой не стал ничем, пыльцой,
В моей ошибке не сгорел, как в горне.
И зреет что-то новое в ночи,
Как в чашечке цветка, и вызревает,
И тайнами сокрытыми молчит,
И до рассвета тает, тает, тает....
Октябрь, 1976.
* * *
Полосы наездов на снегу.
Фонари отбрасывают тень.
Дань афишам - стенды на углу,
И дворов - и тротуаров - сень.
Ленты голубых и жёлтых окон.
Снег вверху. И в небе тоже снег.
Снега чистого искристо-белый локон.
В дальних ветках ущемлённость век.
Улицы, как длинные ходули.
Свет троллейбусов. Захлопнутость дверей.
Цепь заборов. Все уже уснули.
Круг домов. О, вырваться скорей!
Я бегу. По улицам - вне дома.
Окон свет. Подъезды. Лес дверей.
Как я оказался здесь? Не вспомню.
Только лишь бы вырваться скорей.
Голоса. Глядят сквозь бархат люди.
Отголоски снов, ночей и дней.
Улицы кружат, кривят и крутят.
Без конца. О, вырваться скорей!
Двери хлопают. Троллейбус уезжает.
Он тринадцатый. Во мне ещё сильней.
Лгут глаза. Автобусы - восьмёрки.
Как мне вынуть душу из когтей?
Я дышу отчаянно и жарко.
Кружится, в зрачках мелькает двор.
Вот балконы, снег, напротив арка.
В ней зияет чёрный коридор.
Плит мазки. Бросают пятна окна.
Свет струится по земле, как змей.
О, домов зашторенная плотность!
О, кричать! О, вырваться скорей!
Крик застыл. Замёрзла в жилах сила,
Ноги ватные, и взор дробит, и Страх.
Как я оказался здесь? Что было?
Все закрыто; и бежать: - куда?!
Взор, скажи, куда бежать? Не знаю...
В голове тяжёлый топот ног.
И вверху, в заснеженной вуали,
От небес медальный свет дорог.
Ноябрь, 1976. Минск.
============================
Лев ГУНИН
НОЧНОЙ ЦИКЛ
* * *
Ночью
тёмным, чёрным покрывалом
Укрывает голову и грудь.
И в тиши ночной зовёшь устало,
Чтобы в ней навеки не уснуть.
Потолок высокий нависает,
Словно крест, простёрт над головой,
И на тело давит и вжимает
Непроглядной, твёрдой пустотой.
Мыслей шлейф сбегает постепенно,
Уходя в прозрачную лохань,
И о смысле тайном шепчут стены
Кельей тёмной в розовую рань.
1-2 декабря, 1976. Брест.
* * *
Ночь не скажет ничего "такого".
Бечевой волос перевязав,
Будет сон приветствовать д р у г о г о,
Всех покровом вечным уравняв.
Все в нагом, природном "одеянье"
Сумрак светлый ночью кожей пьют,
И в скупом, изменчивом мерцанье
Тело жар пространству отдают.
Всем заведомо, куда бы глаз ни рвался,
Доля мира - мизер - отдана,
И в домах безжизненных остался
Только луч, и лишь одна стена.
Всем и каждому, кем бы он в жизни ни был,
Ночь одна сулит один рассвет,
И любовью бережной согреет
К тем, кого уже на свете нет.
2 декабря, 1976.
* * *
Я лежу в тишине среди стен.
Потолок мне мерцает вверху.
Белой скатертью света раздет
Каждый блик, каждый звук на слуху.
Одеяло натянуто так,
Что уютно и сладко внутри,
И ворсистыми складками (как?)
Трётся словно живой организм.
Звёзд уснули прозрачные дни,
Что в небесной лазури горят,
И ползущие мысли одни
Терпкой музыкой света звучат.
"Достаёт", извивается бит,
Диким воплем заполнивший зал;
И угар сквозь истому летит
От несущихся сверху гитар.
Сомкнут ног убегающий круг.
Глаз, голов многоликая ось.
Коридоры сбегают вокруг,
Словно пробуя, ч т о началось.
Страсти, клавиши - вогнутый мир.
Мирозданья идёт колея.
Вот, знакомый мне профиль - солист.
Не пойму, это он - или я.
Пересмешники свесились вниз.
Массы вздыбленной встала струя.
И налёт этот полон, как лист,
Испещрённый рукой по края.
12-13 декабря, 1976.
* * *
В набрякших капельках сплошная тишина.
И три луны мерцают в отраженье.
У ночи этой не бывает дна.
Она не управляется мгновеньем.
В ней вечности таинственной гнездо.
Infiniti повсюду в ней
гнездится.
И в Буге утопает этот год,
Переходя в седьмую их частицу.
Граница, как и прежде, на замке.
И поездов натруженные спины
Их в чёрной моют, уходя, реке,
В соседнюю страну ввозя аршины.
И Вислы древней тайна на пути
От Балтики славянской приближает
Истории грозящий нам тротил,
Который только ночь одна и знает.
12-15 декабря, 1976. Брест.
* * *
Две свечи мерцают в снежной мгле;
Два подсвечника стоят на пьедестале.
Чьи-то руки - тени на стекле -
И абрис заснеженной вуали.
Сквозь
веков подсвеченную глубь
Смотрит кто-то взглядом нереальным,
И за тетивой холодных губ
Острие грозит стрелы хрустальной.
Чей-то
взгляд: два глаза смотрят вниз.
И в стекле немом, как отраженье,
Светится и угасает лик,
И светлеет каждое мгновенье...
17 декабря, 1976.
* * *
Я жажду необычности везде:
С какой-нибудь девчонкой побродить.
Упорно жать на газ своих страстей,
И с опытом на острие давить.
Мне хочется - и жизнь тому пример -
Дотронуться до оголённых струн,
И жар неистовства с остервененьем пить,
И каяться на чаше бытия.
Я жар страстей хочу испить до дна,
В тот мир другой хочу уйти извне;
Их - потаённых, шевелящихся от сна -
Чтоб струи щекотали душу мне.
Я жажду власти - только до конца -
Над плотью чувств и плотностью других,
И страсти общности, и общности резца,
Что в тёмной близости приятно утопить.
В "подпольный" мир, где жажда бьёт
ключом,
Где сомкнут рук и губ порочный круг,
Я робко рвусь, и падаю лицом
Над сотней тел и многоцветьем рук.
18 декабря, 1976.
* * *
Купол безвестия
может прорваться.
Брошены в душу, как камень, слова;
И в темноте не желает взорваться
Колокол мыслей - моя голова.
Тени и свет как потёки на стенах.
Шепчут деревья и бредят во сне.
И потолок весь во вздувшихся венах,
Всё за окном - в уходящей зиме.
Воздуха,
ветра и тьмы великаны
Воют снаружи и в небо идут,
Там, далеко, существуют нирваны,
Лопасти солнц и космический зуд.
Лягут -
совсем как мазки - на шаблоны
Мыслей и чувств всех ночей купола.
И разбегаются дьявола клоны
С завистью вечной к созданьям без зла.
Март, 1977.
* * *
В пустом
пространстве горела лампа.
От длинных стоек ночного бара
Сочился запах вина и спирта,
И тень косую бросал наличник.
Часы по цифрам водили полночь.
Теней застыла густая вакса..
И бледнолицый, худой подсвечник
Свисал со стула... живой как маска.
В линейках длинных, как свет сквозь ставни,
В линейках-щелях весь пол - рассечен.
Тетрадкой детской грозит сорваться
Вся площадь - магма ночного пола.
В высоты ливня уходит лента.
В небрежном списке кривая смертность.
И лишь нетленность дано заметить
В не сознающем себя пространстве.
8-9 мая, 1977.
* * *
В миру и
в схиме, в солнце и в луне
Брильянтовая пыль дрожит во сне.
Раскладывает блики, как пасьянс,
Глубокой ночи злачный реверанс.
И на окне весь выводок теней,
Поднявшийся к балкону от корней.
Их пальцы, цепко в землю уходя,
От праха до последнего гвоздя
Ощупают всю земляную глубь:
Ольха, осина, и верба, и дуб.
Их глаз невидимых зрачки стоят, следя,
И нас целуют родинки их губ.
И к потолку вся мысль или душа
Взмывает тихо, крыльями шурша,
Оттуда видит ночь и всё вокруг,
Лаская, как ребёнка, свой испуг.
12 мая, 1977.
* * *
Горячий
шёпот обжигает губы.
Движения размерено-усталы.
И, сквозь мгновения, как пальцы, тёмной глубью
Уходит ночь, срывая одеяло.
От дальних шорохов расходятся кругами,
Как по воде, причудливые знаки,
И ткутся волны мерными шагами,
И тишина, и лёгких мыслей запах.
Бодрящей ночью мир всесветный пахнет,
Дыханьем трав и ветра мягкой трелью.
И неделимой ценностью обтянут
Каркас молчания и жизни тёплый трепет.
Июнь, 1977. Брест.
* * *
Задумчиво
синеет полумрак,
И ваза на столе белеет.
И чашечки цветов чуть-чуть дрожат,
Как будто задрожать вовсю не смеют.
В раскрытой книге прячется цветок.
Змеей на спинке стула поясок.
И зрелая июльская прохлада
Повсюду источает сладкий сок.
И листья пахнут сумрачного сада.
Сквозь ставни иглы тянет свет.
Мерцают драгоценно их подошвы.
И пестрота ковра, как арборет,
И складки ткани будто арбалет,
И на дорожках синих бликов крошки.
Дыханием размеренным объят
Весь старый дом, и в кухне сквозь окошко
Луна бросает свой нескромный взгляд,
Смущённая и красная немножко.
Июль, 1977.
============================
Лев
Гунин
ОРИГИНАЛЬНАЯ
ПОЭЗИЯ
ИЗБРАННОЕ
2
--------------------------------
Лев ГУНИН
В С Ё , Ч Т О Е С Т Ь,
УЖЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ... *
сборник стихотворений 1977 года
* * *
Пройдет и это.
Встань. Скажи хоть слово.
Зима. Зима...
Которая зима?
А в ресторане все уже готово.
И запах роз сведет тебя с ума.
Ажурная решетка
Спит под снегом.
Идиллия.
Как будто это сон.
И время нас
Перегоняет бегом.
Листает книги.
Водит нас в кино.
Как задержать
Мгновенье и мгновенье?
Все кончится.
Не будет ничего.
Постукивают наших будней
Звенья.
Исчезновенье сущего
Всего.
Сию минуту виденные
Лица
Туда, куда мгновения,
Уйдут.
И по ночам
От страха мне не спится,
И близкие,
Как в опере,
Поют.
Поет зима
Сомнамбулой
Беллини.
Поют пичужки,
Сев на провода.
И покрывает белой пудрой
Иней
Уход в окно,
В печаль,
И в никуда.
Протянут палец,
Не соединяем
С другим,
Которым мне не обладать.
И вшистко розумэм объять
Не представляем,
И ниц не можем
Розумэм объять.
Февраль, 1977.
* * *
Всё, что есть, уже не может быть.
Всё, что было, символ повторенья.
Только сердце может ощутить
За полой бегущее мгновенье.
Только Вечность - то, что есть везде, -
Отказать в себе никак не может,
И, подобно канувшей звезде,
Поднебесье мирозданья гложет.
Только жизнь, как символ бытия,
В бытие сползая понемногу,
Отрывает тельце по края,
Раковину бросив на дорогу.
Только свет как факел грёз ночных
В темноте сгорает незаметно,
И сознанья зачадивший дым
Унесёт глаза, как ветер ленту.
Это взор из вечной немоты,
Из окна во чрев многоэтажный,
Всё стремится миг остановить,
И часы на островерхой башне.
Заменить на опиумный дым
Сущности и образы земные
Хочет враг наш, не остановим,
Женщины земной сосущий вымя.
И, к нулю заветному стремясь,
В цифрах чёрных бегом растворяясь,
Мир не в силах цельности создать
И себя в себе не осознает.
И, отбросив паутину стен,
Цепи слов прорвав своим прозреньем,
Вечный час придёт всему взамен,
Чёрным сном и жутким откровеньем.
Февраль, 1977.
* * *
Жёлтым диском Луна с красноватым налётом.
В облаках белым светлость. Воздух тих над землёй,
Мы в автобусе едем. За рекой светит что-то
Синей лампой неона, бледной голубизной.
На поверхности льда отражения дышат,
Спелой магмой огней разроясь в черноте,
И всезнающий мир сам, наверно, не слышит
Пульса жизни своей, жажды быть как и те.
За дорожной чертой лес опять вырастает.
Дом - булыжная твердь - жёлтый отблеск в окне,
И к домам вдалеке так влечёт - словно в мае,
Словно, что-то родное в них скрыто - и мне.
Под смешавшимся небом мир застыл в полумраке
Трепыханьем дверей, сонным запахом тлей;
Сенью сомкнутых крыш те дома словно знаки,
Разогретым теплом среди снега полей.
Сзади всё, что осталось, что не выразить... больно,
Всё, что необратимо, что назад не вернёшь...
И шагает навстречу невидимо-вольно
Возвращением времени спелая дрожь.
6-7 марта, 1977. Щедрин-Бобруйск.
Мише Карасеву
От яканья в ушах настырный звон.
Сплошные эго прут со всех сторон.
И зуд какой-то слабый в ягодицах.
Сегодня приходил в общагу он,
С голубизной в невидимых петлицах.
Конечно, говорили обо мне.
Везде есть уши. Быстро доложили.
По слякоти иду я, как во сне.
Хоть Симу вызвали, и Сёмку допросили.
Но не по мне в колокола звонили.
Я будто бы не тут, не на земле.
Я в глыбе обсидиановой, в стекле.
У всех есть связи, все материальны.
И только я один в какой-то мгле,
Как будто призрак, образ нереальный.
Любимый брат, любимые друзья,
Все - плоть и кровь, и все идут по жизни
Отдельно от невидимого "я",
Которым я в своей прозрачной призме,
Отрезанный от жизни-бытия.
И люди дорогие проживают
Жизнь без меня, хоть рядом, в двух шагах.
Трагедии моей никто не знает.
И будущее нас не обласкает,
Соединяя нас на облаках.
И кровь минут из раны вытекает
В безвременную муть небытия.
Уходят все, и ставни закрывают.
И вечер неизменно наступает,
И в мыслях, и на улице струя.
Февраль, 1977.
* * *
Махнуть махалом, замах -
нувшись тяпкой,
Не каждый может, но к та му
стре ми т,
Со всем икалом и с
мохнатой япкой
Встать, протереть очки, шчепнуть авзрыд:
Ау!
В пелотке пиянерскай пот па гонам
Па шпалам ярит д рух людской мал вы.
И старцы жгучие згу ш чают семя ж гонам,
Наяривая я ш чы ки хал вы.
Ы!
И горн па бутки рас будил кальян.
Расс тут забудки на больших па лях.
В рас се рас сол к ада ё-ё польют,
А мо жа быц к ада в ё-ё блюют.
С-ссс! ...т...ут!
Аре ш
ки
сса
сметанай
днем и утрам
У ничто жать как дох тур пра
писал.
У стар цав
п
з
ник груп
грип
грап
трах гуртом,
Фундук са
Сметаной чтобы у всех ста ял.
Фал!
За тра три тру ха ли а ни ф сех гим на зис так,
И при вил ли их ф сех сс са бой у гар ком.
И камса мол г де глубже и где зис так,
А че г де луч ше и г де ессь га н дом.
Бом!
Фе
враль, 1977.
* * *
Добрые люди живут в деревнях,
Люди простые, добрые люди.
Чья-то фигура маячит в дверях,
Чьи-то цветы, чья-то рыба на блюде.
Долгие метры проеханных миль;
Сзади деревни, поля, перелески,
Малый уют и могучая ширь,
Замков торжественных древние стены.
Пыль на развалинах, древняя пыль.
Залы, речушки, дома и деревни.
И ускользающим миром приник
Сон невозможный, реальности пленник.
Март, 1977. Осиповичи - Лида.
* * *
Минск приближается. 3накомый перестук.
Бежит пространство, скошено движеньем.
Полей и станций мокрый, тесный круг
В тиши ночной летит сопротивленьем.
Под синим небом выжженная рань.
Огней и шпал засвеченные линии.
И за стеклом, за каплями дождя,
Скрежещет дух, как стонут веки синие.
Апрель, 1977. Брест-Минск.
* * *
В голубой косоворотке
Сеня бегает в гар ком.
У него зачет в зачотке,
И экс амен ни па чем.
Взявши фах маты пот мышь ку,
Он по-прежнему стучит.
И голубенькую кни ш ку
Он пот скат ер тью хранит.
Голубь’ые капитаны
Отправляются в моря,
По утрам едят каш та ны,
Раз вес ны е якоря.
Голубые камса моль цы
Ат праф ля ютт ца в пах от,
В чу же земенные штоль цы,
В край меч ты г де ф сё па ёт.
Ох, меч та тельные парни,
С к ром ные секрет ори,
Сени-Мани и с пе кар ни,
И о т плуга, и па ри.
Про клин ая кар ты ффот ку,
Зла ки бляд и ка зи но,
Сами в шив у ю за чет ку
За пал ня ют жо па й но
На зил ах за то въезжают
В гараж и и в маг а, зин,
И кварт иры обставляют
Де фи ци та м и с кар, тин.
Февраль-Март, 1977.
* * *
А утром фот ку а б мен ял на ффот ку,
За прав ил глот ку, за бро сил ш мот ку,
В пат езде се ли взяли еш че сотку,
И Влад кого та цуц ни замачыл.
Жить для того, чтоб... это невозможно.
Раз все вранье, на что нам страсть и пыл?
Обязанности любим, как че сотку,
Наказы - как друг их венеро-кожных.
Кого есчо суд а ни зав адил?
Не т стиля не т ни род и ны ни флаг а,
Мы не при ка ян
Вся наша жизнь - развалины Рейхстага,
И - ахтунг, ахтунг! - мордочка в берле.
Бер-лога, бер, ви гейтс? бер из бер-лага?
Ра ж да ем ся, сто бы кан цы ат дать.
Как кой рас клад, как кой с мышь лишь ка ф этам?
И чуф ст ву ешь си бя фа фсём как блять,
А бля ди чуф ст ву ют си бя па ... э там.
Февраль, 1977.
* * *
В чужой квартире я проснулся утром.
В окне стена: как Сольвейг тихий плач.
Все кончено. Я не сумел быть мудрым.
Сцевола я, и сам себе палач.
Не удержал, не сделал, не осилил.
Не выразил себя в себе, в других.
По кряжу горному не смог пройти и мили,
И не сложил, как дом, любовный стих.
Пусть Альбиони спящая звезда
Сияет благородным черным крепом.
Отсюда не подняться никогда.
Все кончено. И мне не стать поэтом.
Пройдут любимых тени вереницей.
На всей земле останусь я один.
И вечности печать у них на лицах.
А на моем - отчаянье и сплин.
Не удержать мне их, как вдохновенья.
Маячит в окнах белая стена.
Со мною рядом - боль, а не спасенье.
А без меня им воля не нужна.
Не рыцарь, не защитник фермопилов,
И не оруженосец по судьбе,
Сторонний, марсианин шестикрылый,
Противник войн, я не с людьми в борьбе.
Я вижу образы, каких никто не видит.
И насмерть против оборотней бьюсь.
И жизнь меня за это ненавидит.
И смерти я за это не боюсь.
Боюсь потерь вселенных бесконечных,
Родных моих уход в небытие.
И в душах незнакомцев или встречных
Читаю я проклятие свое.
Февраль, 1977.
* * *
Прозрачное покрывало
Весны застало
Меня за чтеньем Данте.
На балкон
Мы выходили.
И курили.
Я - не он.
Скользят машины
Под балконом.
И много
Сочной синевы.
Уходит прошлое
Со стоном.
Эпохи каменные швы.
Увы.
Весь Гамбург Генделем
Заслушан.
И засушен
Дантовский цветок.
Эмильевича
Язычок закушен.
Ручей рекой широкою течет.
Вот.
В глазах - тоска.
На сумрачной картине
Сквозит Голландской вечности
Стена.
Века, века....
А тут, в зеленой тине,
Лишь улица видна.
Одна.
Как на поминках,
Двери не закрыты.
И слиты
Остатки двух других
В один стакан.
Куда же мы суемся,
Неофиты?
В капкан?
И ласково сияет
Солнце светом,
Как было
Сотни лет
Тому назад.
И знает
И тревожится
Об этом
Лишь от меня
Отторгнутый
Мой взгляд.
Апрель, 1977.
* * *
Рига...
Где-то за двадцать километров туда,
Куда уходят пути,
которые исчезают
В безмолвном всплеске проводов и линий.
Поезд, который не пришёл, но уже
должен придти.
И мы, ожидающие его на солнце
И на ветру,
который, наверное, дует с моря.
Здесь, кроме запаха мазута
и шпал,
И неотделимого запаха
путей и станций,
Полуденный запах свежей воды
И порывистого ветра, который, наверное
дует с моря.
Апрель, 1977. Олайне.
* * *
Мне не хотелось уезжать из Риги
Тем ярким утром, даже не весной.
Весь мир, как долька апельсина, сдвинут
Внезапным летом, бархатной жарой.
Вдоль моря люди босиком гуляют.
У купола открылась солнца течь.
И синева мазками набухает,
Если вдоль моря с берега смотреть.
Сосна верхушкой огненной кивает.
Покачивая тени, свет, покой,
И между игл упорно полыхает
Куском холста цвет неба голубой.
А там, куда я еду, нет отрады,
И явь немая там не пощадит,
И заставляет жить не для награды,
И жертвой вечной бдение летит.
Но я уйти от собственного взгляда
И от зрачка немого не смогу.
И шаг вперёд - как в камере - и рядом:
Я в расстояний суть не убегу.
Туда зовёт не долг и не отдача -
Там естество, простое естество;
Но даже здесь - хоть трудная задача -
Я всё равно испробую его.
Май, 1977. Рига - Шауляй - Вильнюс.
* * *
Рука в перчатке. Чёрные очки.
Ладонь - на портативном диктофоне.
В две пепельницы редкие тычки.
И Irish Pepper на второй ладони.
Май. Запахи растений. Шорох ног.
От сквера отделяющийся шелест.
Как хороша свобода! И дорог
Заманчив пляс, вокруг холмов и через.
Сегодня Вильнюс нас развеселит.
И пестрота на людных перекрёстках -
Для завтрашнего дня электролит.
Всё просто. Как всё стало просто.
Остаться здесь? Но даль уже зовет
В себя войти, вобрать поля и дюны.
Я знаю всё, что будет, наперёд,
И календарь на этот месяц лунный.
Май-Июнь, 1977. Вильнюс.
==================================
* В 1986 году в этот цикл были добавлены сначала не
входившие в него "салонные" и "жанровые" стихотворения из
"непоэтических светских" тетрадей. Эти стихотворения даны в редакции
1986 года; в основном редакция заключалась в работе с версиями и черновиками.
===================================
Лев
Гунин
СЕРЕДИНА
книга стихов
*
* *
Середина, как лестница:
Кто ни взбирался - оказался вверху.
Середина - две вершины:
Как у римской цифры V.
Одна - эта справа,
Другая - слева.
Середина - не лестница,
С неё никогда не вернуться.
К исходной точке.
Не пробраться в тыл.
Meno mosso.
Декабрь, 1974 - Ноябрь, 1986.
* * *
Распад; эклектика; распад.
Зачем нас трое, а не двое?
Пусть парой третий был зачат...
Но третий: что это такое?
Детерминировано всё...
От эпопеи до котлеты.
И жадно пустота сосёт
Коровье вымя, тоже двое.
На нас указывает перст.
Один, хотя ему так надо.
И все жилища как насест
Конца, эклектики, распада.
Кто цепь природную порвал,
Кто вышел из-под власти неба:
Тому пора на сеновал,
Под крышу третьих... кем он не был...
Январь, 1975. Брест.
Любе Маханик
Теперь опять покой, такой покой,
Но грустно мне; зачем, я сам не знаю,
Одно лишь то, что день опять такой,
И я опять кого-то провожаю...
Но снова то, что грустью назовешь,
Мне светлых чувств позволило коснуться,
И ты еще в моей душе найдёшь
Тот сладкий пыл, что я прошу вернуться.
И вновь (о миг!), как сотни раз случалось,
Я чистоту люблю, и, скрыв ее от всех,
Я робко льну, чтоб это удавалось,
К моим мечтам, сулящим мне успех.
19 февраля, 1975. Бобруйск.
*
* *
Парк. Обнажённый квартал.
Как я сегодня устал,
Как я устал говорить;
В воздухе лёд, что не скрыть.
Глаз на огромной ноге,
Светит фонарь, и в дуге
Голубоватой призыв:
Тихий зрачка его взрыв.
Холодно. Двор просит пить.
Вечером будут топить.
Все батареи в домах
Ждут, и охватит их страх.
Люди. На черный асфальт
Клеит фигуры их сталь
Воздуха крепкого вновь:
В нем загустевшая кровь.
И, отражая гранит,
Тень от балконов лежит
На середине ствола
Эха прямого и зла.
Октябрь, 1974 - Октябрь, 1984.
* * *
Я лежу среди подушек,
Надо мною тишина,
Что-то мерзкою лягушкой
В душу лезет, как вина.
Что-то мерзкое витает,
Заколдованный сей круг,
И куда-то улетает
Мой единственный, мой друг.
И в какой-то страшной дрёме,
Словно крылья или смерч,
В страстно-пагубной истоме
Человеческая смерть.
Что-то гибельно и мерзко,
Пусто, как н е м о ж е т б ы т ь:
В пароксизме Человечество -
Как один - кончает жить.
Мысль одна, как сон печальный,
Вновь согреет, и опять
Будет образ изначальный
Сладкой болью утешать.
Но под жадной крышей мира,
В чёрной в крапинку вине
Безвозвратностью порыва
Глаз крупинки вторят мне.
24 февраля, 1975.
* *
*
Над землёю висит белым диском луна,
В лужах крошечки льда. Темнеет.
Так случилось теперь, так случалось всегда:
Вечер т о й тишиной овеян.
Всюду окна блестят. Свет ползёт из-за ширм.
Жёлтый, красный и синий шелест.
В неосознанный миг все предстало таким,
И теперь предстает таким же.
Люди так же стоят, как бывало тогда,
В окна мокрые смотрят, щурясь:
В позах их мне видна медяная звезда,
О которой писать не берусь я.
В окнах вдруг промелькнет то нагое плечо,
То открытая грудь... быть может...
И всё к образам тем так влечёт горячо...
Даже грусть оторвать не может.
Мир дурманом одет. Сонной мутью подчас.
Под ногами песок и гравий.
И расплавлены окна в нас.
Ветер свечи деревьев расплавил.
В лужах бьется свет дней. Ветер рвёт в вышине.
Мир одет в тишину и лепет.
И опять, как тогда, исчезает во мне
Этот новый и вечный трепет.
24 февраля, 1975. Слуцк.
* *
*
Я хочу утонуть в этом сумраке грёз,
Я хочу поглотить этот пепел дождей,
Что, ненастные, бродят из края и в край,
И дают умереть лучшим чувствам опять.
Пусть машина меня рассечет пополам -
Что несётся по краю дорожной тоски, -
И одна из моих составных половин
Будет скоростью света лежать на земле.
Я к окну подойду, за которым светло.
Там уборщица пыль подметает, склонясь,
И трудов её груз, как простое вино,
Будет в горле моём и в груди клокотать.
Этот мир напролом. Шёпот окон и ширм.
Переплётом решётки подвал отделён.
Только призрачно окна мерцают в глуби,
И, как двор, затаившись, притих павильон.
Жёлтый свет из окна. Двор. Подъездов огонь.
Ошарапанный вид штукатурной стены.
В тесных щелях дверей весь подъезд отражен,
И, обрызганный теменью, влажен фасад.
Этим дням умереть, но не в сердце моем,
Видишь, бьются они в такт кровавой волне.
Это здания бьются, сжимаясь в кулак,
Это сердце их бьётся синхронно с моим.
Напиваясь совсем, свет струится из ширм,
Полосатым желудком трепещется ткань.
И сосем утонуть, захлебнувшись совсем,
Мне та кровь, что сочится из стен, не дает.
26 апреля, 1975.
*
* *
Краской пахнет в воздухе вечернем;
Диким воплем музыка летит,
На асфальте чёрные, как тени,
Люди слушают ревущий сверху бит.
Сквозь забор окошками мигая,
Дом соседний ленту прострочил,
И мерцает лента золотая
Сквозь дощатый - дровяной - настил.
Ветер в шелесте не будет безвозвратным,
Окна гаснут, зажигаются, и вновь
Свет их шлёт, как телеграф, обратно
В сердце спящую, но нежную любовь.
Над кустами, в запахе пьянящем,
Смысл извечный тайну затаил,
И витает в воздухе от листьев
Жизни вечной негасимый пыл.
12 мая, 1975.
*
* *
Я ехал в метро, из Подольска в Москву,
По улицам шёл, из дворов выходя,
Меня проносила толпа на углу,
И снова в толпе я срывался в метре.
Усталости груз и тоска, словно жгут,
Терзающий внутренность, были со мной;
Я шёл, и, пути представляя собой,
Я шёл познакомиться ближе с Москвой.
Вокзалов толпа и усталости зной,
Безвременье "ждания" в залах густых;
Я их не растил в бездне жизни моей,
Но сами они появились, мыча.
Здесь тысячи взоров не спавших всю ночь,
Здесь лица детей, что не ели с утра,
Здесь вздернутый нос метрополии злой,
Что - пропасть - её отделяет от нас.
Как жуткий разрез, как разверзнутый дол,
В клоаках вокзалов сквозит пустота,
Где толпы безгрешных, где тысячи их,
Без всякой вины в этот брошены ад.
Здесь логово крыс, монополии штаб,
Укутавшей всё и сосущей, как клещ,
Невинную кровь, и на каждой руке
Следы от невидимых острых зубов.
Отравленный гриб здесь как будто висит
Противной и мерзкой лягушкой Москвы,
Над ватой затылков испуганных толп,
Под вазами мыслей смердящих рабов.
Июнь, 1975. Москва.
*
* *
Тесен мир. Сонн подъезд. Я сижу.
За стеной, где шаги, чьи-то возгласы.
Утро раннее. Темень. Гляжу
Я на свет и на коврик соломенный.
Шесть часов. Где-то хлопает дверь.
Где-то мчатся, ночные и полные,
Электрички, трамваи, такси
И за шторками люди учёные.
Здесь покой. Видно лишь, что светло
Там, где улица. И пробуждается
Двери хлопанье, стук и стекло,
Что по лестнице чем-то ссыпается.
Тесен мир. Дом, как встарь, молчалив.
Но опять, и с секундной назойливостью
Выключателя звук - и щелчок -
Но зальёт и его монотонностью.
Здесь присутствие мнится людей.
За окном - шоколадные здания.
И опять, чтобы высказать все,
Разбивается слепком сознание.
Где-то хлопнула дверь. Я сижу.
С каждым звуком рассвет приближается.
На сиреневой улице дым
И заря с синим небом мешается.
Утра нет. Тесен мир. Я сижу.
Сон прошёл. И на жизнь неизвестную
Я задумчивым взором гляжу,
Словно скованный тихою песнею.
22 октября, 1975.
*
* *
В безумном шёпоте листвы
Слышны слова,
И на земле вокруг меня
Одна листва.
В неслышной праведности дней
Она придёт.
И будни яркие мои
Она вернёт.
В невинной прелести стихов
Порыв огня,
И теснота кошмарных снов
Вокруг меня.
Безумной страсти пыл и жар
В людских шагах,
И вкус инсеста и сигар
На их губах.
Бессильных праведников взор
На их плече,
И геральдический узор
На кирпиче.
Узор кристального огня
У них в глазах.
И отблеск завтрашнего дня
У них в слезах.
Бескрайней солнечностью дней
Весна плывет.
И чувство памяти о ней
К себе зовет.
30 Октября, 1975.
* * *
В прозрачных углах вперемежку
Прозрачное сердце живёт,
И, вырвавшись, собственным весом
Прозрачного ангела ждёт.
Прозрачное сердце витает,
Листы, отвернув, шелестят,
И комнатный гений скрывает
Пространство, в себя оточа.
В прозрачных углах вперемежку
И сон, и покой, и тоска,
И светлым видением стежку
Ведут кружевов облака...
В углах, где свеченье отметки,
Себя отнеся в их края,
Равняясь на швы и пипетки,
Распластан покоем и я.
Но разум не требует скуки;
Себя тишина не влечет,
И, тело отдав на поруки,
Прозрачное время живёт.
И в окна не просится ветер,
Я в мир без причин не стучусь.
Но снова, в себе безответен,
Я с игл сознания рвусь.
Прозрачное сердце летуче.
И мир в нём, дробясь, оживёт,
И чистого разума кручи
Мой разум себе обретёт.
22 ноября, 1975
* * *
Вот к чему приводят
Данные скандалы,
Книжки, кастаньеты,
Формы и пеналы.
Вот к чему приводят
Данные картины;
Платья, сигареты,
Лошади, витрины.
Вот к чему приводит
Данная окраска;
Тело обнажённо,
Вместо тела - маска.
Я не легковерный,
Я сижу, разбитый.
Позади - "наверно",
Позади - забыто:
Мокрые картины,
Мокрые кварталы,
Двери, магазины,
Косточки, кристаллы,
Воздух, состоящий
из
Пуговиц, застёжек,
Запахов, помады
И девичьих ножек;
Негры и мулатки,
Шеи, "крокодилы",
Волосы, перчатки -
Словом, то, что было.
Это безвозвратно
И непоправимо.
Кое-что невнятно,
Кое-что от дыма.
Это оставалось,
Это прогорело.
Только странным пеплом
Солнце в бездну село...
18 декабря, 1975.
*
* *
Чувства мои! Вернитесь вновь!
Позлащёно морщится пение.
В сердце моем трепещет любовь
И мощность и сила гения.
Радостей день и нерадостей ночь -
Всё смешалось, как сутки бегущие.
Мне бы теперь себя превозмочь,
Но силой тягучей измучен я.
Немощи дар и силы светло:
Ничто не терзает души моей.
И я бы сказал, что мне повезло,
Но где они - чувства гения?!
Где объемлющесть мира, где стужа и пот?
Где снега седого искрение?
И не говори, что радостен тот,
Кто вдруг растерял вдохновение.
Оно еще теплится в сердце моём,
В домах, в городах, в белом инее.
Но страшно знамение смерти живьем
В мире живущем и верящем.
Чувства мои. Вернитесь вновь!
Заклинаю, прошу вас, упрашиваю!
В сердце моём трепещет любовь
И нерастраченность силы падшего.
Ноябрь, 1975.
*
* *
Без лишнего шума, 6ез лишнего гама,
Без лишнего срыва, без лишнего срама
Я должен отметить, я должен поверить,
Что недоступность
можно проверить,
И только однажды
находится чётко
незаменимое слово - находка.
И, словно сорвавшись с обыденной скуки,
Оно - как и птица - не просится в руки.
И только однажды, в безоблачном свете -
Оно ли? - возможно ли? - вдруг да ответит.
И, как только сбудется счастье такое,
Бежит на знакомое слово другое.
И сдержанной мглой обнажённого нёба
Оно доживет до словесного гроба.
Но только в прямом и безудержном свете
Его ощущением можно заметить.
Январь, 1976. Брест.
* * *
Меркнут светом огни, и захлебывается туман;
Стук машинки вверху, где под окнами снежно и ясно.
Здесь лохмотья тоски. Здесь природы обман,
Здесь лишь то, что бросается взору напрасно.
Метит День то, что было до дня;
Ночь на ночь, ночь на день не похожа;
Мчится в дебрях пространства Вселенной кусок, и Луна
Жёлтым глазом свидетеля внутренность донную гложет.
Драгоценных камней - бриллиантов, сапфиров - обман;
Вот он, Космос, свисает всевыпуклостью пространства,
И в зияющий череп - в прореху души - океан
Изливается словно в огромную рану.
Отражения ночи висят над землёй,
Ярче дней, игл острей и прямей, чем стрела.
Болью дикой, безмолвной предсмертной тоской
Расползается в душу вселенской глуби океан.
Страх под небом - симфония звезд
Строчит в плазме роскошной единственный, правильный ритм.
Так безмерно понятен он, так оглушительно прост,
В пустоте недвижения жутким упором своим.
Сквозь зрачки - словно нить - продевая наш разум-трамплин,
В ушко игл непомерностей, космос нам гибель несёт,
И таким незаметным и маленьким кажется всё
Тут, в сравнении с тем, что глядит из высотных глубин.
И от звёзд над землёй заползает в глазницы удав,
Что сжимает с тоской как бы чувство последнего дня,
И огромной, кровавой Луной задрожав,
Искры сыплет тревожного, злого огня.
Февраль, 1976.
* * *
Скорость везде. Спокойствие где-то.
В окна бьётся огромная лампа.
Комната теменью странной одета,
Сумраком пыльным, туманом неясным.
Плоско окно. Дальше выпуклость пышет.
Отражение в зеркале. Белой скатертью печка.
Всё наполнено домом. И светом над крышей.
И огромным пространством наполнено тоже.
Все предметы растут и встают, приближаясь.
Мрачным зевом зияют дверные проемы.
И сквозит потолок. Он грозит, надвигаясь.
Дышит запахом стен затаённого дома.
Здесь пространства обман. Здесь оптический рай!
Он ведёт, иль лукаво играет ведомого.
Чувства тонут в себе. Или тянут за край
Невесомо-реального, тайно знакомого.
Дым окна. Потолка поворот.
Шелест тёмных гардин. Урчание чрева е г о.
В этом мире ночном старый дом словно кот:
Согревает урчанием и не приручен.
Рёв мотора. Всё скрылось во мгле.
Мотоцикла промчался безвестный ковбой.
И разорвана штора. И занавесь-след
На стекле вслед за ним оставляет зазор.
Там - заборов экзотика. Словно в крови,
Жёлтым блюдцем внезапно повисла Луна.
Африканцами тени их за постовых
У гирлянды полосок из серебра.
Над сараями где-то узор вышивает во мгле
Ночь на небе ступенчатом - и напряженно молчит.
И встаёт из окна постепенно с колен,
И зевает, и суть даровую хранит.
1-2 мая, 1976. Бобруйск.
*
* *
Неслышно, как кошка, крадётся безумие.
Душа словно в лапах когтистых у ястреба.
Захочет - отпустит,
не
хочет - затребует,
И снова опустит в пучину подвластности.
Как в серой пещере. Душа словно в вакууме.
И цепкие пальцы нутро всё прощупывают.
Как пальцы дождя - так бесшумно-старательно
Души часть за частью круги перемалывают.
Придёт - и не вырваться. Так мрачною ношею
Повиснет прозрение - тень от прозрения.
И только слепыми глазами безмолвия
Гнилую тоску и предел перемешивает.
Везде словно варево той полузначности,
Из сотен минут суть которой выуживай.
И тянет в нутро заглянуть бесконечное,
В подспудные дали, в огрызок закушенный.
Как бешенства раж, как зарок безвозвратности
Срываются злые минуты забвения,
И мелких осколков мерещится разное,
Чего не заметить в простой однозначности.
Где смысл отражения, прозрачное варево -
Пугающих дней одинокое месиво?
Тот хохот, в котором он зубы утапливал,
Тот час, как виденье слуги одноногого?
Так словно обтянуто плотною кожею
Всё то, что о голую внутренность чешется,
И кожу сдирает давлением тянущим,
Как клейкое что-то, с напором единое.
Душа словно в лапах когтистых у ястреба.
Несёт над полями её он, над реками,
В высотную даль над массивами хвойными.
Захочет - отпустит, захочет - затребует,
И резко опустит в пучину безмолвия.
Душа, словно ноша, что давится тяжестью,
Что с весом не может управиться собственным,
В котле напряжения месивом варится,
И лопнуть грозит чем-то клейким и выпуклым.
Вздохнешь - и не выдохнешь. Бешеной скачкою
Натянута кровью чуть влажной испарина.
И в стержнях она обращается медленных,
В пробирках, где влага седая осеняя.
Апрель-май, 1976 - июнь, 1983.
*
* *
Во всей этой грязи, в отрепьях свинцовых
Бродили безвольно стада Робинзонов,
И молча водили безмолвные цепи
Вселенной огромной и отроков сильных.
Отстал только отдых. Но тучи ходили
По небу тяжёлому в поисках жажды,
И встал предводитель, и с жертвой бессильной
Назвал свою участь тяжёлой и странной.
Порок необъятен. Не властные силы,
Как зарево будущих граней бессменных,
Носились в пространстве. В округе носились,
Как зарево прошлых веков безобразных.
Но время инертно. И час н е и з м е н н ы й,
Роскошным охваченный пламенем мести,
В покое оставит и всё уравняет
Единым и вечным своим результатом.
12-13 июня, 1976. Брест.
*
* *
Во всех застенках бьют до приговора
Рабочей власти слуги, не рабочей.
И никакой защиты от позора
До Буга и за Бугом власть не хочет.
И далеки продажные мужланы
От чаяний народных и собраний,
И богачей упитанные кланы
Танцуют на костях свой страшный танец.
Сидят во всех конторах кровопийцы,
Как в паутине - пауки, ждут - не дождутся
Кровавой жертвы, низкие убийцы,
И кровь лакают тёмную из блюдца.
В желудках человеческих клыками,
Глаза когтями жертвам вырывают,
И на объедки мочатся кругами,
И новую охоту предвкушают.
И на Оке, на Висле и на Рейне,
И на Гудзоне грязные подонки
Безвинным крепостным вскрывают вены,
И делают из кожи их иконки.
Везде обман стоит фальшивым солнцем.
И лупят темнокожих, как и прежде.
И тот, кто не захочет быть подонком,
Тот будет дичью в собственной одежде.
Травы бесчувственней, богатые владельцы
На шее власти едут, погоняя,
А бедные умельцы - не умельцы
Раздавлены, как под пятой Мамая.
Но встанет Дьявол собственной персоной,
И станет мир ещё темней и хуже,
И на кровавых сброшенных знаменах
Моря возникнут крови, а не лужи.
И сговорятся мерзкие мужланы
Между собой от Буга и до Буга,
И завопят под тяжестью их страны,
Не видя и не чувствуя друг друга.
Июль, 1976.
Брест.
* * *
Застрелен шлюхою Гаврош.
И на костре сожжен Ян Гус.
И угнетателей-святош
По трупам едет мерзкий хруст.
Пытатели и палачи
В богатых мантиях стоят
Костюмы их из чесучи
На солнце весело горят.
Граф Монтекристо без вины
Попал в поганую тюрьму,
И умер Моцарт у стены
Глухой вражды, неся суму.
Все ядовитые грибы
Растут привольно, как хотят,
Но праведника от судьбы
Не защитит ни меч, ни взгляд.
Всё здесь построено на лжи,
Дающей сочные плоды,
А без неё придется жить
И без еды, и без воды.
Июль, 1976.
=======================================
Лев ГУНИН
литовский цикл
ПЕРВЫЙ СБОРНИК
1
Полотном эту брешь не закроешь,
В тёмный бросившись веер окна;
В переплёте молчанья нас двое,
Или в шёпоте дней ты одна.
В ослепляющем сумраке бычьем,
Под сурдину обычного дня
Кружат, падают эха обличий,
Что когда-то носили меня.
Нет конца этим думам у моря,
В синеватом огне и дыму.
Это в зеркале снова нас двое,
Хоть один я опять на дому.
В щель протиснуться вместо монеты,
Грузом в мира прореху упасть;
И в ушах наших вместо ответа
Продолжает пространство звучать.
Июль, 1977.
Вильнюс - Друскининкай.
2
Ночь опять несёт свои права
К горизонтам каменных границ,
И опять роится голова
Вожделённым шёпотом ресниц.
Ночь полна. И полны чернотой
Облака, что спят или плывут,
И, за рам решётчатой канвой,
Силуэта крыши достают.
В светлом небе край подёрнут мглой,
Покрывала спала пелена.
И открытой прелестью ночной
Светлым что-то дышит из окна.
Очертания домов и крыш, и стен
В нежном сумраке витают надо мной,
И, раскинув белый гобелен,
В них висит незыблемый покой.
Ночь глядит в невидимый ручей,
Спелым жаром, белой зыбью зря,
И плывёт в серебряном луче
Белым облако по краю фонаря.
Июль, 1977. Друскининкай.
3
Окна фабрики открыты настежь.
"Козырёк" висит над тротуаром.
Голуби, кормящиеся бурно,
Подбирают крошки с мостовой.
Улицы запружены - в машинах.
Магазинов виснут позывные.
И окон блестящие квадраты
В пестроту толпы догружены.
Возле тентов - там столпотворенье.
Здесь людей несметные потоки.
И в бурливый, сильный голос моря
Ручейков вплетается вода.
На проспектах и на магистралях
Бледный дух остаточного дышит.
И бежит вдоль древних стен и башен
Сонный дух великого "вчера".
Июль, 1977. Каунас.
4
Вечным сном колеблется покой.
Между мигом - Вечность тоже есть.
И до звёзд дотронуться рукой,
Значит, вновь спокойствие обресть.
В чашах дней, в тисках своих границ
Пульс бурлит и плещется стекло,
И в остатках каменных гробниц
Время-круг приют себе нашло.
Молча бьют часы своих страниц,
Ветром дней распахнуто окно.
И к ступеням сумрачных темниц
Бытие спускается одно.
Замок вечной тьмы - смятенья тень.
Меж веками - исполинский ключ.
И могучей жизни охра-сень,
Как в закат последний солнца луч.
Июль, 1977. Друскининкай.
5
День не окончился. Но дню уже конец.
И мыслей жар величием не пышет.
От зданий шлёт спокойствие венец,
И цепкой сеткой дождь висит на крышах.
От улиц веером расходятся круги,
И шин шуршанье в узких лабиринтах.
И тихих улочек молчание хранит
Щелчки дверей и стёкла магазинов.
На землю сыпется колючая вода!
На стыки стен, на провода и лица,
И ею твердь закрыта навсегда,
И этой влагой хочется налиться.
У стен виденье - пёстро-серый флаг,
Качающийся в полутьме оконной.
И медленно бледнеет он в глазах,
Одним скупым воображеньем создан.
Июль, 1977.
Вильнюс.
6
Солнце красное сквозь ветви властно шепчет.
Кровь багряная застыла в дальних тучах.
И, как цвет пунцовый щёк девичьих,
Кровь заката ярким жаром пышет.
Облака, как льдины в океане;
Ватные, разделенные белью.
И водой, безбрежной, как желанье,
Синяя спокойная пустыня.
Образ девственный остался в сердце пряном;
Синие, смеющиеся тени.
И затянут нежностью упрямой
Гибкий жар недвижности мгновенья.
Июль, 1977. Друскенинкай
- Гродно.
ВТОРОЙ СБОРНИК
1
Тревожно, как ночной гудок с путей,
Клаксон машины наполняет бездну.
За окнами скупая горстка дней.
Внутри, за дверью, скучено и тесно.
Везде светло от водных пузырей.
Дождя оркестр шепчет за спиной.
В музее Антокольского скульптура.
Сменяет непогоду новый зной,
Жару сменил дождливый вечер хмурый.
На улицах негаданный покой.
И в перспективе древней переулка,
Как в рамке на сиреневом холсте,
Маячит эта девичья фигурка,
Эскиз на жёлтом ватмана листе,
Коллаж из апельсина и окурка.
Август,
1977. Вильнюс.
2
Давится собственным сном
Ночи гортань дорогая.
Связаны чёрным узлом
Сонные мысли, врастая.
Не набрести на ответ,
Или не жду я ответа.
В сущности, прошлого нет,
И настоящего нету.
Есть только эта слеза,
Не объяснимая сущим,
И громыхает гроза,
Словно паромщик орущий.
Август,
1977. Вильнюс.
3
Передавили вещие слова
Жгутом вины и завистью безличной.
Завязанные сзади рукава
Смирили львиный рык и посвист птичий.
Бурлит веками времени вода,
И, унося, как мусор, за собою,
Влечёт весь род наш вещий в никуда,
Оставив знак тяжелый за скобою.
Сегодня в парке девичьи уста
Мне нежно лабас рийтас говорили.
На сельском диалекте; дева та
Не местная, по виду и по стилю.
Зачем я бросил синенький цветок,
Цветок полей и светлых перелесков,
На тротуар, чтоб там он весь засох,
Иль, может быть, его разрезал леской.
Ступени переулка в тишину,
Церквей не перерезанные шпили.
И лишь её, и лишь её одну
Их стены и сегодня не забыли.
Август,
1977. Вильнюс.
4
Безделие и мелочи в вечерней тишине.
Безвременья убежище опять досталось мне.
Из театров и церквей идут. Мне некуда идти.
И даже с ней мне, видимо, совсем не по пути.
Литовский говор сдержанный, домашний и простой.
Лепнина и старинное панно над головой.
И скрипку кто-то мучает, как кошку; за стеной.
Неверная позиция, фальшивый, грязный строй.
Бельё как будто сушится в распахнутом окне,
И быть там очень хочется, забравшись по струне.
Но странный голос внутренний как будто говорит:
Приди туда, и станет там,
как тут.
Август,
1977. Вильнюс - Каунас.
5
Синее блюдце
Разбито давно.
Тучи несутся,
Трутся о дно
Этого мира,
Этой страны,
Лютня и лира
Мне не нужны.
Паста не вата,
Вата не тля.
Солоновата
Красная мгла.
Мокнут строенья,
Лету конец.
Синие тени,
Синий свинец.
Длань опустилась.
Бездна в ночах.
Тонет порфира
В синих очах.
Август,
1977. Вильнюс.
6
Закрыты ставни. Улицы молчат.
И в темноте собор горой таится.
Из двух констант, из двух души начал,
Я выбрал ту, в которой я родился.
Из табул рас мне выбирать дано,
Великий дар, который не оценен,
Но вьется, как змея, веретено,
И вниз уходят скользкие ступени.
И лепят чьи-то пальцы из меня
Другую сущность, новую скульптуру,
Которая вспорхнёт при свете дня,
Оставив лишь подпорок арматуру.
Август, 1977. Гродно.
============================================
Лев ГУНИН
ИЗ СБОРНИКА СТИХОВ "ЗАЩИТА ДИПЛОМА"
2.
В летающем гробу лежит княжна.
Белесо-серым кудри отливают.
И - круг за кругом - та же в нём она -
Прекрасный ангел - в ложе утопает.
Ресниц очерчен чуть заметный след,
И влажной губкой все черты промыты;
И от лица исходит чистый, ясный свет,
Поверху тонкой мантией покрытый.
Лицо её, как пламя, горячо,
Но холод времени его в тисках сжимает.
И тела контуры одежда выдает,
Что ношу - тяжесть хрупкую - скрывает.
Идеи в этом воплощенье нет,
Лишь тихий шёпот снов её колышет...
И губы сжаты, словно дан обет
Ни капли крови сквозь их твердь не выжать.
Дыханием потушена свеча.
Из дней удачи саркофаг родится.
И смерть сокрыта в острие меча.
Что в рваных ножнах пламени тупится.
Август, 1977.
3.
Леониду Ильичу
Брежневу
У тети Зины Вы в гостях бывали,
Её бельканто слушая взахлеб.
А я не знал, что Вас приметил Сталин,
И сделал Вас политиком Хрущев.
Ребёнком я к Вам лазил на колени,
Потом туда же лазила страна,
И Вашим стажем передал нам Ленин
Свои заветы, но не имена.
Закручен росчерк сюрреалистичный:
Добряк-диктатор (в терминах вождя),
А свита состоит из анемичных
И тихих извергов - кислотного дождя.
Потом мелькали полые кварталы
Москвы и Киева, Одессы и Орла,
И выложены жемчугами шпалы,
И мрамором блестят скульптуры Зла.
И старится монарх миролюбивый,
Оттачивая свой добряцкий дар,
А улицы по-прежнему крикливы,
И осень наступает, как пожар.
Игрушки буржуазного уюта
На ёлках комсомольских зацвели,
И стало всем удобнее как будто,
Но что-то оторвалось от земли.
Каких-то песен мы недосчитались,
Каких-то чисел мы не доплели,
И стал опять своим товарищ Сталин,
И Каганович снова стал своим.
И стали править лысые завмаги,
И пригородных баз бухгалтера,
И вызревают новые гулаги,
От старых и полгена не забрав.
Август, 1977.
4.
В плену у вечных наваждений
Дремала жёлтая тоска.
И звал её старухой гений,
Закинув хвост на облака.
И ногу за ногу закинув,
Дремала шлюха у ведра.
И, взгромоздив себя на спину,
Пошла бродяжничать тоска.
И видит синих наркоманов,
И нары с видом на погост.
И шествие живых карманов
По набережной во весь рост.
Август, 1977.
5.
Ночь. Безвременье. Кого-то ждёт ответ.
А кому-то не дано дождаться.
Одному увидеть яркий свет,
А другому в темноте остаться.
Мостовая. Свет и тени там.
И внизу, на дне огромной чаши,
Люди эхом безднам и шагам,
Рук и ног скрещенья распластавши.
И деревья - путники в пыли -
Странные, безличные созданья, -
Спят, как солнце, на краю Земли,
Выгнув руки в позе ожиданья.
И в ячейках тёплых люди спят;
Много их, безмолвных и бесстрастных.
И в сердцах своих они хранят
Воскрешенья утреннего кляксу.
И от них - бесплотный фимиам
Чувств и мыслей, тела и дыханья.
И нисходит ангел по кругам
Тёмного колодца мирозданья.
Мыслей отзвук. Паутина стен
Укрывает, кутает всё в мире;
Но не скроет нас от звёзд-антенн:
Мы под небом сонным как нагие.
Ни защитой нам не щеголять,
Ни пером гусиным не укрыться;
Коль захочет небо покарать:
От него ничем не защититься.
Сентябрь, 1977.
6.
ЗАЩИТА ДИПЛОМА
В купеческую гильдию приём.
В ручные мастера из подмастерьев.
Парча-атлас. Люлли поклон. Подъем.
"Один из тех".... На шляпе больше перьев.
Вероны и Флоренции дворцы,
Цехов ремесленных гербовая защита,
Средневековых городов отцы,
Что кормятся из одного корыта.
Как мелочен роскошный их уют!
Какая скука в их дворцах огромных!
И мерзкие интриги там плетут,
И кровь на них Милана и Вероны.
Сегодня та же цеховая чернь.
И принцев чернь, плебейская по духу.
И тех же распоясавшихся скверн
Кривые морды, все губами к уху.
Зачем мне нужен угол цеховой,
Привязанность к нему - прочнее цепи,
Когда за неба круг над головой
Я б отдал все круги великолепий.
Ремёслами, что вызывают стыд,
У нас, как и тогда, везде гордятся,
И тень их заскорузлая лежит
На музах, ставших бледной тенью граций.
Порву и брошу под ноги диплом,
Хоть он мне кровью и трудом достался.
И растопчу две корки каблуком,
Чтоб захрустели и запели вальсом.
Затравлены мои учителя,
Подвергнутые чернью остракизму,
И лучшее везде съедает тля,
Какому бы там не служили изму.
Так лучше уж котомка и клюка,
Чем в толкотне хватать свои копейки,
Но и на небе тоже облака,
Но и в лесу лисички-белошвейки.
И сзади, надвигаясь со спины,
Из будущего, страшный и огромный,
Хохочет кривоногий исполин,
И жизни все равно сломает ноги.
Сентябрь, 1977.
----------------------------------------
Лев Гунин
"ЛЕСНЫЕ БРАТЬЯ"
ЛЕСНЫЕ БРАТЬЯ
Литовских весей огненная рать
Осенней многоцветностью одета.
Деревья порыжели - не узнать, -
И выглядят совсем не так, как летом.
В кустах краснеют ягоды, как кровь.
Над колеёй смыкаются власами
Густые кроны; всюду от подков
Водой наполненные лунки - образками.
С холма кресты и кладбище глядят
Пронзительным и отрешенным взглядом,
И чёрные платки за цепь оград
Спешат: уйти, укрыться за фасадом.
Немое, занавешено окно,
Но чувствуется взгляд из-под полога,
И ствол обреза в сенцах, где темно,
Как будто занесенный над порогом.
Чужого взора не шаманский сглаз
Страшит: здесь чужаков не привечают,
Но свет моих не отводимых глаз
Тут узнают, и сразу принимают.
Нет, братья, я не сглажу никого,
И тайн я ваших никому не выдам,
И над погостом грустным здесь я свой,
Как двое, пораженных ели видом.
И дев я ваших завтра не сниму,
Хоть и стреляют глазками живыми,
И клавиши органа молча жму,
И на педалях прыгаю восьмыми.
И огненный прозрачный самогон
В стаканы разливается беззвучно,
И есть следы оторванных погон
На кителях хозяйских самых лучших.
Сентябрь, 1977.
Отару Мацаберидзе и моему брату
По небрежно-кровавой росе,
Сквозь крылатое скопище скал,
В ней ботинки утапливав все,
Я тем летом ещё пробегал.
Солнце село. Куда - не пойму.
Дождь идёт. Он невидимым стал.
Я промчаться уже не смогу
По траве, как тогда пробегал.
В небе бледном - застылом - светло.
Словно плёнка, оно на глазах.
Болью ногу и сердце свело,
И от мыслей чужих этот страх.
Сел туман. Сердце пусто в груди.
Время длится утраченным сном.
Я сегодня остался один,
Где вчера лишь мы были вдвоём.
То, что было, назад не вернуть.
Мчатся дни островерхие вдаль.
Между крыш извивается путь.
И в аллеях застыла печаль.
Ту надежду уже не сыскать.
Дождь идёт. Он невидимым стал.
Мне уже не бежать, не бежать!
По камням и траве среди скал.
Октябрь, 1977. Бобруйск.
КАРНАВАЛ ЖИВОТНЫХ
В Бобруйском районе повсюду животных полно.
Глядят они сквозь кустовую картографов сетку.
И грач-этимолог стучит по округе давно:
Язычество, мол, посадить его в медную клетку.
Стоит Рогачев, и мычит, посмотрев на Бобруйск,
С Бобрами столетья стоят Горбацевичи рядом,
Козаричей жители коз приготовили в Глуск -
Везти на базар. Но не в Жлобин. Жлобы не подарок.
Летят Комаровичи мимо автобусных трасс,
И Мышкович хаты мышей пригревают охотно,
И топонимических птиц расселяются стаи у нас,
Им будет теплей, веселей и сытней на подворье на скотном.
Октябрь, 1977.
*
* *
Под каменным небом один лишь горит огонёк.
Под небом шершавым, под синим и каменным небом.
И он посылает, как чёрное дуло в висок,
Свой яркий и несовместимый с молчанием трепет.
Клубится сознания - общей горячности - пар;
И не смыкаются жёсткие, сонные веки;
И ночь наполняет, как башенный резервуар,
Прореху пространства, земного пространства прореху.
От звуков исходит скупой, утешающий зной;
Но где-то досады подкралась та чёрная жаба,
И ненастоящий, искусственный, мнимый покой
Воткнул своё пухлое, круглое, длинное жало.
До света дотронутся можно губами, рукой.
Но крепнет досады всемерно-бессильная злоба,
И мозг окружён ледяной, леденящей струёй,
Налётом утраты и невосполнимости пробы.
Но утро собой протирает те окна-глаза.
И две половинки по мере светлеют, светлеют.
А в сердце укор и досада шипами скользят,
И только немеют, и, не умирая, немеют.
Холодные волны объятья свои завершат.
И тихо уйдёт из небес отражение ночи;
И только тогда замечаешь - минуты спешат,
Когда утонуть в этой бездне безвременья хочешь.
Ноябрь, 1977.
*
* *
Меж Вильнюсом и Минском нищета.
А за окном - 101-я верста.
Под перестук тревожно, ёлко спится.
Неужто в мире не было перста,
Чтоб указать на лица - и на лица?
На полке спит обрызганный луной.
И проводник снуёт, как заводной.
До Молодечино осталось два вокзала.
И баба с диким взором и с косой,
И с чемоданами. Наверное, отстала...
Куются судьбы: вот что перестук.
Врождённый лица вырезал испуг
Из камня снеговых каменоломен.
И без рожденья бегает паук
В далёком доме.
Ноябрь, 1977.
*
* *
Бесконечны просторы сплошных белорусских полей.
Ни горы, ни пригорка от Бреста до Минска, и дальше.
Но татар и монголов отбросили не по луне,
Задержали не горы, не пиков блестящие башни.
Это мужество встало невидимой горной грядой,
Неприступными пиками, блеском полей ледниковых.
И Погони бояться заставило синий подбой,
И псов-рыцарей стёрло до жёлтой муки порошковой.
Но пришла, и, ступая беззвучной, неслышной стопой,
Несравненная Жадность из Бреста как мух покорила;
Где ж ты, мужество наше, за нас не вступившее в бой,
Где литвинов бесстрашие, где их защита и сила?
И от Понта до Балтики власть её встала стеной,
Разделила Литву на Литву, Беларусь, Украину;
И врагам предала все столицы, одну за другой:
Вильню, Киев, Смоленск, Полоцк, Минск; опрокинув на спину.
И поляков она, покорённых ещё до Литвы,
На коленях у трона богини слепящей стоящих,
Посадила в Коня, и вкатила его во дворы,
Повторив грубоватую хитрость троянцев не спящих.
И с тех пор она правит Московией, Польшей, Литвой,
Беларусью, Германией, Австрией и Украиной.
И народы в цепях, допустивши её над собой,
Изнывают и стонут, и платят её десятину...
Ноябрь, 1977.
*
* *
Расставлены в окне дома.
И снег на крышах и деревьях.
Зима и тут уже зима.
И тут теперь её кочевье.
В фуфайках женщины прошли,
Обрызгивая нищетою.
За ними девушка вдали,
С опухшей от зубов щекою.
Насытила пространство грусть.
Синеет уличная пена.
И поздно, поздно, ну и пусть.
А муть, как синева на венах.
Откуда родом эта грусть?
Откуда после Возрожденья
Разлома жизни странный вкус,
Который был до Рафаэля.
И на вокзале, за мостом,
Кордоны, поезда, кордоны.
И на таможне грузов тон,
Гудков простуженные стоны.
И едут к нам из дальних стран
Субъекты с грустными глазами.
И оттиски кровавых ран
Горят на лицах желваками.
Январь,
1978. Брест.
*
* *
За вокзалом вокзал, за погоней погоня, за небом...
И глаза открывает набухшая сном тишина.
И стоят за билетами в очереди... Как за хлебом...
И стоит на распутье империя наша... страна...
Слиты в ней не доживших империй скелеты.
И залатаны раны их диким имперским врачом.
Но не знаю уже, доживёт ли старушка до лета,
И - живая... останется ли с Ильичём.
Продолжается битва. И те, что Литву разделили,
Пусть руками Москвы, но с Москвой не играя в лапту,
Не сдаются её и Москвы возрожденью из пыли,
И катают огонь на ладонях, привыкших к кнуту.
И сказал мне в деревне литовец, старик одноглазый,
Воевавший с империей раненой не на словах,
Что уже за моря переправилась эта зараза,
И оттуда придёт покорять нас и сеять в нас страх.
И под видом друзей возрождённой и новой Летувы
Понаедут враги, пострашнее всех э т и х врагов,
И всё той же звездою загонят народ за эрувы,
И дадут Сатане пару новых блестящих клыков.
Декабрь,
1979. Вильнюс.
================
БРЕСТСКИЙ ЦИКЛ
О, несносное бдение вечное.
Л. Стафф.
1
В гранёных стёклах
мутное светло.
Наркозом многотонным мир овеян.
И чопорности острием свело
Черты лица и - контур тайны: берег.
Я страшным переполнился давно,
И надо мной вода сомкнулась ровно,
Но жуток вид пустыни всё равно,
Не на земле, а под землёй откован.
Горит снопом усталая звезда.
Трагедией покой безмолвный длится.
Из губ его - ужасней, чем всегда, -
Косое полузнание дымится.
Моё нутро раздавлено давно
Бесстрастия преступным ликованьем;
И льётся бед кровавое вино,
И пар дрожит над мути колыханьем.
Внутри горит усталая печать.
Не высится - извечных гор лекало.
И только лишь одно хочу узнать
И совместить, как истины начала.
Где снов шуршит усталое крыло
И птиц нелепых легкокрылый мастер.
И где пересидят - всему назло:
Открытым - день, и знающим - запястье.
Январь,
1978. Брест.
2
Из комнаты дневной уходит жар.
Нагретые за день, в ней стынут печи.
И лижет грудь холодная струя,
Дыханием змеиным, словно ветер.
В холодный воздух целятся сполна
Отяжелевшие от грёз бессонных думы,
И страх, такой же скользкий, как вина,
Безверием безмерным душу томит.
Невысказанный груз моей души...
Всё мутит и уколами терзает.
И только рядом крыльями шуршит
И, не влетая, мир иной витает.
Общается сосуд моей души
С сосудом тем, невидимым и страшным,
И в них единый уровень скользит,
Озёр его весов пустые чаши...
Огромный и неведомо пустой,
Скелет Вселенной душу заполняет,
И теневой, ужасной кривизной
Е ё ребро сквозь мозг мой пролегает.
Бесцельным и безбрежным миром звёзд
Висит кругом безмолвная десница,
И от неё в подземье не уйдёшь,
И от неё за дверью не укрыться.
Заведомо безличным и большим,
О н о пластом ужасным проникает,
Всё заставляя видеть н е т а к и м,
И полноту сознанья разрушая.
В сознанье чёрный космос сеет, мчит,
За гранью обнажённой время тает;
И только та случайность, что горчит,
Сама собой хоть что-то защищает.
Январь, 1978. Брест.
4
Ночь. Осветленное окно.
В ушах из Мусоргского цикл звучит - "Без солнца",
Я пью своё бесстрастие одно,
И тот далекий и безвольный омут.
Мой допинг, искушенье, страсть моя
Во мне зажгли невидимую чашу,
И жидкость в ней, клокоча и горя,
Свивает в цельность нераздельность нашу.
Над сотней мыслей, стянутых в овал,
Над крепким лбом морщинами свиваясь,
Они меня ведут на пьедестал,
Со мной, как с шуткой чьей-то обращаясь.
В массивных плитах, в проблесках огня
Своей шершавой проведя ладонью,
Живой слезой и слабостью маня,
Они в себе всё сдерживают бронью.
Скалистой мздой и ловкостью простой
Они свои не сдерживают чары,
И в сотнях лиц витают надо мной,
Меня в проспектов нити увлекая.
Они сродни секирам и мосткам;
Сплетая связи, мысли и квартиры,
Они мечом проводят по устам,
Рождая звуки сладкозвучной лиры.
С великим тактом пробуя металл,
Сжиная сон тревог и вдохновенья,
Ведут собой к началу всех начал
Извечной мукой вечного терпенья.
Январь, 1978. Брест.
5
В колокол ночи ударила Тьма.
Двери захлопали; звёзды приблизились.
В бледном халате выходит Зима,
Встав босиком из ледовой обители.
Вдаль, отражая незримый покой,
Вновь ускользает незримо и весело
Всплески минут заглушающий бой,
Звуков и шорохов сонное месиво.
Люди в своих порождениях спят.
Мысли плетутся, как звуки заплетены.
Жёлтыми каплями окна горят,
Виденья мира рождая симметрию.
Тихо подкравшись, разит наугад,
Вдруг оборвав, как струю полноводную,
Сердца покой ослепляющий взгляд,
Предначертаний метонимум гложущий.
Тихо скользит, как по телу рука,
Сон ожидания, чистый и праведный,
В мыслях найдя, что застыло пока
Смыслом наития, что ожидаем мы.
В вверенном теле бездействует, спит,
Став осязаемым, бледное варево,
И в тишине, безотчётно хранит
Светлую тень, обнажённое марево.
Выйдя из тонких когтей полутьмы,
Дышит светло, однозначно и буднично
Тысячи связей рождающий дым,
Эхо морозных туманностей уличных.
Став оборённым посланцем зимы,
Оттрепетав на груди бело-розовой,
Белыми ветками инея мим
Жестами машет в аллее берёзовой.
Январь, 1978. Брест.
6
Товарных поездов знакомый перестук.
Бульваров концентрических аллеи.
И старый, дорежимный виадук,
Что видел гувернанток и камеи.
Тут связь с веками тоньше, не прочней.
Зато всё то, что тут ещё осталось -
То корни, что цепляют тем сильней,
Чем их сильней из почвы вырывало.
Гимназий старых скопища, и в след
За ними кружева оборок.
Тут женщины из кончившихся лет,
Из-за плеча и из-за переборок.
Не потому, что власть толкла зерно
Почивших дней в зловещей страшной ступе,
А потому, что смертен всё равно
И каждый час, и век, сжимаясь в струпья.
И воздух замерзает из окна,
Застыв у губ, негодный для дыханья,
И замерзает каждая страна,
Отправив своё прошлое в изгнанье.
Январь, 1978. Брест.
==============================
Лев Гунин
МЕЖДУ
ЦИКЛ СТИХОВ
1.
В ладонях весело горит
От губ чужих чужое солнце.
В глаза свечением струит
Дома и окна, и оконца.
Волос растрёпанная пядь
Собой внезапный мир открыла,
И больше некуда бежать -
Ведь то, что было - то, что было.
Неслышный дождь летит у стен:
Пронзает иглами свечений,
И сумерки сгущают плен
Холодно-серых наслоений.
Так - вместе быстрого дождя
Колючий снег посыпит сверху,
Как будто, к свету не придя,
Вращает край безмолвный неба.
А в одинокой глубине,
В реклам развешенном свеченье,
Ступают тени в тишине
И возле них другие тени.
И жаль уже чужую плоть,
Что так внезапно прикасаться
Смогла к душе, и не помочь
Желанью бросить и остаться.
Март, 1978. Гомель.
2.
Вильнюс. Небо сине-голубое.
В этом небе белым облака.
Всё вокруг лучистое такое,
Только даль подернута слегка.
В этой дали светлые и млечно
Чистых грёз сбегают родники,
В этой дали скованы навечно
Волны пик и капельки тоски.
Вижу крыш взбегающие ленты.
Синим, красным, жёлтым их бока;
Вдаль машины, крытые брезентом,
Вдрызг не запылённые пока.
В дебрях мыслей тянутся беспечно
Весело падений огоньки,
Заплетут аркан недолговечный,
И плетут намереньям венки.
А в бескровном сердце колыханье.
И тоской случившееся врозь.
В том, что стало, нету назиданья,
В том, что было, прошлое сошлось.
И в душе растерянность и странность.
И в глуби безмолвной пустота.
Я в себе посеял безобразность,
И душа теперь уже не та...
На глазах у праздного вокзала
В толкотне её я целовал,
Незнакомку, что себя назвала;
Жаль, я в гаме слов не разобрал.
А потом, за кранами, складами,
В уголке к себе её прижал,
И, дрожа горячими телами,
Каждый разум от себя прогнал.
Нет, не возвратить того момента!
Вдаль мгновенья Вечности идут,
Те же МАЗы, крытые брезентом -
Только время то уже не тут.
С высохшим пятном на видном месте,
На попутке, выбросив билет,
Ехать в Лиду, километров двести,
Это ль не мерило, не ответ?
На вершине, и - познав катарсис -
Быть любимым, и творить, творить:
И в такой момент внезапно пасть так,
Что концов уж не соединить!
То, что там осталось, это в прошлом,
И в повторном круге не придёт.
Есть ли в мире бледная возможность
Искупить, исправить сей исход?
Там, внутри, потерянная страстность
И печать простая полноты;
Бьют часы на той же чёрной башне,
Вспыхнув, пеплом падают цветы.
И дрожит лицо в потоке света,
Губы шепчут, но уже не ждут,
И от шпилей давнего ответа
Узелки соцветий достают.
Апрель, 1978. Вильнюс.
3.
Кандалы и цепи
Новые грядут.
Хляби или степи -
Не сбежать из пут.
Те, кто власть Советов
Учредил на век,
Правят целым светом,
Слаб ты, Человек.
Войны мировые,
Лагеря и мор:
Это кладовые
Иудейских гор.
Коэны и Леви
На весах стоят,
Отпускают цевья,
И клинки, и яд.
Больше с каждым веком
Продают они
В рабство человеков,
И в расход других.
Чтоб у этой власти
Отобрать удел,
Надо злобной касте
Положить предел.
Новые обряды
В храмах разрешить,
Старые преграды -
Взять, да отменить.
Беларусь пусть будет
Центром синагог,
Дать свободу людям,
Скажет новый бог.
Избранное племя -
Каста всех людей,
Или клюнет в темя
Старый иудей.
Февраль, 1978. Гродно.
4.
Светлый вечер, ясный вечер
Вновь вознёсся над землёй.
Фонари зажглись, как свечи,
Свет застыл совсем другой.
На оконных рамах сухо
Распластался жёлтый свет,
И бесплотным, чистым духом
Воздух медленный одет.
Бледной яркостью нетленной
Разлагаем новый цвет,
И безмолвной чаши пленом
Пар свечения согрет.
Сероватым, лёгким паром
Рассекает блеск крутой,
Что мистическим угаром
Над притихшей мостовой.
В дальних окнах эхо встало,
И в углах встаёт за ним
Полый блеск того металла,
Что в душе не сохраним.
Апрель, 1978.
5.
Вечер бренные окна тревожит,
Отражая заждавшийся статус,
Переплёты сознания гложет,
В тёмных рамках покоя оставшись.
На пороге безжизненной плоти,
Пожиная наследников счастья,
Сон движения пальцев уносит,
Словно жест обретенья всевластья.
Из глубин освежающим ветром,
Из просторов и недр восставши,
Жизнь дрожит удивительным спектром,
Воскрешая и клады, и башни.
Со стремительным визгом взлетая,
Рдеют памяти веские крылья,
Сине-розовым скатом вздыхая
В тёплых снах и минутах бессилья.
Ободряющим, крепким и новым,
Мир живёт отражением разниц,
Заглушая стремление к слову
Выделяя всечувственный праздник.
Апрель, 1978.
6.
Я отправляюсь в новые дали,
Туда, где свежие земли
и
вербы слева у крыши;
Туда, где надрывно стрекочет мопедик
И тёмные скаты крыши
Блестят под нахлынувшим на неё ветром.
Я отправляюсь туда, где
Свежевспаханной земли комья
Навевают впечатление праздничности и веселья
И где яркие хозяйки в холщовых передниках
Вытирают о подолы свои испачканные в земле руки.
Туда, где запах дыма исходит от костров, от их щепок
и от
сжигаемых в них бумажек,
И где цоканье копыт звучит долго
по гулкому асфальту рядом,
со столбами и "хвостами" машин,
идущих быстро по неширокой дороге.
Я отправляюсь в немые просторы,
Где перекрещенье строений
и крыш,
и пространство от дома до дома.
Туда, где дорога открыла путь
воздуху и простору, распахнувшим
не паханную целину мира.
Туда, где солнечный день
открыл впервые
зеленеющие почки деревьев,
И радость первой зелени застыла
Свежим светлом
в человеческом сердце.
Туда, где объятием радостным ветра
наполнены глаза, котомки и сумки,
И где каждый идущий с пустыми руками
несёт в себе единственную свою ношу.
Огром пространства и внутренность нетленной голубизны неба
с белыми облачками, чуть заметно сдвигающимися
по высокому небесному своду,
Широкая песня пути за город,
воспламеняющая и зелень, и кумач, и грудь, и ухо,
островок новизны и света,
скрывается за бездонностью и маревом сиянья,
содержащих пробирку дуновения и тепла
грядущего лета.
Апрель, 1978. Бобруйск.
7.
Ночь бессонные веки положит
На шершавые плечи Фемиды,
Миг раскроет объятием ложным
И узоры на двери развесит.
Верх тенисто-цветистого поля;
Отражений узорная лепка;
Свет и тени сплетают узоры
Высшей степени и совершенства.
Острый блеск нераздельных свечений.
Всплески пятен и бликов на раме.
Бликов - сотен зеркал - отраженье,
И натёков прозрачные капли.
На стене и на двери орнамент.
Бело. Чёрных ветвей отраженье.
Этот трепет не сделан руками,
Он безмерной природы творенье.
Чёрно-белая вязь ощущений;
Драгоценные крапинки света;
В полумраке белеет свеченье
И дорожка в узоры одета.
Из тиши высекая мгновенья,
Стонут губы и руки, и сердце,
Чтоб из древних канонов явлений
Выжать плод окровавленных терций.
Апрель, 1978.
9.
МЕЖДУ
Между "да" и "нет",
Между "я" и "ты",
Между грузом лет,
И крылом мечты.
Между тем, что свет,
Или тем, что ночь,
Между вихрем бед,
И стремленьем прочь.
Между тишиной -
И прибоем толп,
Между прежним мной,
И сегодняшним.
Между божеством,
И паденьем вниз,
Между остриём,
И поверхностью.
Между полнотой,
Что дает любовь,
И землёй сырой,
Что для смерти кров.
Между тем, что есть,
И тем, чего нет,
Между тем, что весть,
И тем, что лишь след.
Меж победой и
Поражением,
Меж надеждой и
Сожалением.
Между тем, что боль -
И тем, что экстаз,
Между тем, что соль,
И тем, что намаз.
Между мудростью,
И смешком глупцов,
Между юдолью,
И мошной купцов.
Между слабостью,
И избытком сил,
Между кладбищем,
И приходом в мир.
Апрель, 1978.
10.
Дождь всё брызжет, как из сита,
И иду я под дождём.
У меня рука разбита
И синяк на лбу моём.
Я иду и не вздыхаю,
Под ногами чернота.
Паром слово "замерзаю"
Облачком во тьме у рта.
Из покрытых сном кварталов
На живущий центра зов
Я иду сквозь покрывало
Капель, брызг и тёплых слов.
Из постелей вылезая,
Нити тянутся ко мне,
Штырем сердце протыкая -
Вожделением во сне.
Крыши холодом покрыты.
И с невзрачной простотой
Проплывают сны, зашиты.
Чёрен воздух голубой.
Сырость тело пронизает.
И тупой занозой в нём
То, что бденье учреждает
Многомачтым кораблём.
Желез бренные защиты
Открываются, тая:
Вздохом-выдохом ланиты
Отрыгают смерти яд.
Май, 1978.
11.
Д В А С Т И Х О Т В О Р Е Н И Я
1
В холодеющем сумраке пряная тишь.
В исчезающем сгустке куётся покоем.
И, в себя уходя, ты, наверно, таишь
То ярмо золотое, ярмо золотое.
Безглагольный ответ ткётся в холоде грёз.
Белы руки, что в сумерках пальцы сжимают.
Светлоокая скука спит в тяжести кос,
Монолитным гранитом на плечи спадая.
Ясный тела покой заструит но стене.
В изменении млечности скорость витает.
И огрузшим светлом отзовётся во мне
Та печать голубая, печать голубая.
Звуки спят в тишине. Просыпаются вновь.
В их сцеплении с Вечностью мерность витает.
И неравными дозами жаркая кровь
Безучётными волнами в мозг проникает.
Голубая бездонно-бездонная синь.
Слабым отблеском в зеркале тело мерцает.
Словно тусклая пыль - расстелённость простынь,
И, светлея, тахта в черноте проступает.
Ваза - блеклая тень - сквозь туманность сквозит.
В ней цветов неделимых колеблется сумрак.
В ожидании полночи сердце стучит,
Грушей боли сжимается с розовым шумом.
В неосознанной сфере таится, висит
Оплетающий мысли и кровь мою будней
Светлый круг. И безвольное эхо хранит,
Сквозь иглу продевая - и в сердце подспудно.
Руки кромку рассвета хотят зацепить.
Извивается тень, что даёт продолженье.
И в коврах полутьмы осторожно ступить -
Так легко, как рукою разрезать мгновенье.
И, в мгновенье ступив, схватишь ты наугад:
Только грудь приложи с откровеньем признанья,
И сказать и открыться ты сможешь тогда,
И хранить эту лёгкую тень ожиданья.
2
Красновато-могильные крапинки звёзд.
Искажающе-явственный выкрик бессилья.
И, пространства минуя невидимый воз,
К ним сложу, протяну я бесшумные крылья.
Над землёю висит белым диском луна.
Золотыми пылинками щели мерцают.
И немой чернотой в душу смотрит стена,
Что, во тьме затаившись, сквозь сумрак вздыхает.
Голубые пылинки от дырок-щелей
Драгоценными точками в углях моргают,
И крупицы их в горсть собирает Антей,
И они, чуть помедлив, так вдруг пропадают.
Воздух - блеклая пыль - за забором струит,
И, стремящийся выше, всё вверх улетает.
И бездонная пропасть на окнах лежит,
Там, где тень от забора на них пролегает.
Как найти себя в этом и спрятаться в нём?
В окружающем мире просторно и глухо.
И чуть слышно внизу шевельнётся ребром
Не взращённая суть, и вздохнёт, как старуха.
В землю бросит зерно ускользающих дней,
Из которого жизнь отражением вышла,
И оттуда растёт всё тесней и нежней
Растворяющий тело экстракт моих мыслей.
Над чердачным окном пролегает пучок
Снежно-белых лучей, и покой излучает,
И на столбике тусклом сереет горшок,
Что блестит под луной - как бы медленно тает.
Волны детства, теней подсознательный зов
В токе крови, пульсируя, сонно трепещут,
И готово литьё для железных оков,
Что венозными нитями рвутся и плещут.
Май, 1978.
Бобруйск.
21.
За базаром до неба дотронуться можно рукою.
День застыл, как картина, и зноем, как мёдом, залит.
Я иду, не смешавшись с базарной толпою,
И старинная кладка в глазах моих тихо рябит.
Айвазовского краски и Шишкина прелесть лесная,
Угловатость Серова и Врубеля дикая масть,
И купчихи и улицы в пёстром цветастом наряде,
Так, как мог лишь Кустодиев их на холсте написать.
Я живу в уходящем, в ушедшем за грани навечно,
В Ренессансе эпохи, которой уже не вернуть,
И сквозит ностальгия в кварталах старинных, крылечных,
Над которыми ковш занесен - как топор, чтоб рубнуть.
Эпопеей палаческой казни Москвы и Нью-Йорка,
Бухареста и Минска, Торонто и Киева шли
По границе истории, вслед им глядевшей не зорко,
И сломали культуру, понизив её до земли.
Без культуры, без прошлого каждый народ распадётся
На безличных, безродных, разрозненных, жалких людей,
И на этих развалинах плачет и дико смеётся
Бородатый, косматый, в талите до ног иудей.
Грозный бог восседает на троне из бренных останков
Им убитых и сброшенных в бездну людей,
И нацелены пушки эсминцев, подлодок и танков
Прямо в сердце эпохи и в голову лучших идей.
Июль,
1978. Бобруйск.
22.
И вечер опять, и реклам светло-розовый свет.
В роскошной одежде теней дефилируют пары.
И блеск аметиста сквозь воздуха тоновый флер,
И блеск бриллиантовый улицей пьется сквозь фары.
Горят фонари над каштанов притихшей листвой,
И пряные запахи лета над сквером роятся,
И вспышки видны под троллейбусной штангой-дугой,
Когда провода начинают сильнее дрожать и качаться.
Повсюду поделены окна, и двери, и пол,
И всюду такие, что к ним отношенье имеют,
И льстит принадлежность, и капает в ноздри ментол,
И тянут дома свои розово-красные шеи.
Июль, 1978. Бобруйск.
23.
Замирают вдали голоса и сигналы машин.
Тротуары, насытившись, медленно зной отпускают.
И не знаешь, куда исчезает Лолита и Пнин,
На какой остановке выходят и в ногу шагают.
Во дворах, как всегда, беспрестанно галдит детвора,
И в проемы домов мускулистые парни тыряют,
А на площади "Волги" стоят, собираясь с утра,
И в костюмах наглаженных стайки мужчин замирают.
У аптеки в плаще, несмотря на жару, господин
То ли спит, то ли попросту в тени дежурит,
И стоит почтальон у пожарного крана один,
И, насупившись, жадно и медленно курит.
Все при деле. На празднике жизни лишь я
Затесался в толпу презираемой белой вороной,
И покоя мне нет от нормального, бля, воронья,
И увенчан, как шут, я всем видимой синей короной.
И сидит прокурор в каждом взгляде и в каждом лице,
И бугор за бугром на меня свои пялит моргала,
И хотел бы я стать хоть бы тем, кто сидит на кольце,
И хотел бы я жизнь, как прелюдию, стырить с начала.
Август, 1978. Бобруйск.
24.
Накурено. В подвале дверь открыта.
И плавает, как лодочка, луна
В белесых тучах.
Снова карта бита.
И ждет его, наверное, жена.
(И дочь его не кормлена, не мыта).
В наколках руки рыжие и грудь.
На каждом пальце буквы или цифры.
Вчера он ездил к фраеру на Друць,
И однорукий выдал ему шифры.
Сегодня ему точно не уснуть.
Как дикий фрайер, мочит он диван,
Продавливая мягкие сиденья,
Он взял медведя, выпустил аркан,
Залег на дно до светопреставленья.
Играл на скрипке, лязнул на таран.
Зачем ему давалки и вшивихи?
Зачем ему дочурка и жена?
Он отдал б мне свой однодневный зихер,
На инструмент, на порто у окна.
Мне жизнь нужна. Во мне она крутиха.
Но не затем нас парами считали,
И на "второй" из строя выходил
Преступник или капальщик едва ли,
И потому он нас опередил.
Август, 1978. Бобруйск.
25.
Мне ночная прохлада шептала на ухо свой стих.
И таинственно звёзды на небе бездонном светили.
И задумчиво плыли, как с ветром попутным ладьи,
Восемь тучек серебряных в шлейфе батистовой пыли.
Ожидание чуда усталую душу теснит.
И хрустально звенят в голове костяной колокольцы.
И ступени ведут из прозрачных невидимых плит
Прямо в чёрную высь, так, что пали бы ниц богомольцы.
Для чего красота эта в сонном кругу ворожит,
Для кого она, грешная, святость свою излучает,
Для чего она душу теснит,
И так жжет или к жизни меня пробуждает?
Мне б забыться теперь настороженным, скомканным сном,
Мне б забыть обо всём, и не видеть своих поражений.
Но уходят вперед, и горят чуть заметным огнём
Неземные, прозрачные, словно живые, ступени.
Август, 1978. Бобруйск.
===================================
Лев ГУНИН
ПРОМОКШИЕ СТИХИ
(1978)
*
* *
Машины на промокшей мостовой.
С утра туман, и в переулках слякоть,
И город под окном до боли мой,
И жизнь сочна, как апельсина мякоть.
Как продолженье пальцев - телефон.
Полоска света над ночной постелью.
Везде под ноги брошенных знамен -
Осенних листьев - вижу ожерелье.
Остановить, пресечь осенний дождь,
И тряпочкой стереть на небе тучи.
Но солнечную краску где возьмешь,
Её ведь производит только Случай.
И зависают тучи без дождя,
Нахмуренное небо над домами,
И смотрит вниз невидимый судья,
Листая подытоженный пергамент.
Сентябрь, 1978.
УЧЕБНИК ПОГОДЫ
Какая острая печаль!
А жизнь уходит, жизнь уходит...
И ничего уже не жаль -
Одна лишь смутность колобродит.
И лица мчат, и мчат куски
Огромных зданий и вокзалов,
И распростёрта тень руки
Над лестницами праздных залов.
Скользит невидимая тень
Над каждым канувшим мгновеньем,
Над каждым прошлым воскресеньем
И над безлюдьем деревень.
Проходят толпы сквозь стекло
Замёрзшего от боли взгляда,
И оползнями дышит склон
Настигшего самораспада.
И не остановить уже
Привычным жестом дирижёра
Ни всхлипов лающих дверей,
Ни яростных клаксонов хора.
Все мимо, врозь. Гремит парад,
Проходят воинов шеренги,
Листва шуршит в больших дворах,
С ней спорят краски и оттенки...
А боль стоит. Не сдвинут груз
Ни пирамид, ни мавзолеев,
И поразительно твердеет
Её непознанный искус.
Стене остановить глаза,
Как и деснице, за преградой,
А жизнь уходит в небеса,
Лишь бледный свет - её награда.
Ноябрь, 1978.
*
*
*
За стенами - другая даль.
За мыслями - другая вечность.
Листает осень календарь,
Его наследуя конечность.
У каждой вещи есть глаза.
У каждого предмета - зависть.
Душа - топаз и бирюза,
И вдохновение, и завязь.
Но в ней примешано дождём
Песка наносного и глины,
И взвеси мутной грязь и ком,
И прочей разной мешанины.
И остается смерть и яд,
Клинок и пуля, и могилы,
Когда уже не говорят
Потоки, растерявши силы.
И прокажённая душа,
Свою не зная невиновность,
Для вечности не хороша,
И для конечности условность.
И пламя чистое об лёд
Свои притупит зубы лезвий,
Тяжел свинец земных невзгод,
И невесомы губы бездны.
Ноябрь, 1978.
* * *
В окне печальной улицы обрывок.
На всех плащи, и зонтики в руках.
И женщины, свое проверив чтиво,
В троллейбусы заходят впопыхах.
Дождь пахнет грустью, и секут, как розги,
Струй водяных потоки всё подряд,
И проникает влага остро в ноздри,
И улицы приносят сладкий смрад.
За каплями скрываются квартиры,
Где люди ощущают сонный быт,
И прячутся в подъездах ювелиры,
И серьги блеском отражают стыд.
Рука на ручке двери элегантно
И невесомо-капельно лежит,
И кланяются образы галантно,
Показывая стать кариатид.
Шаги на глади каменной асфальта,
Бесплотные, сливаются с водой,
И шорох мыслей прыгает в контральто,
Сорвавшись в крик и в целотонный строй.
Ноябрь, 1978.
==========================
Лев ГУНИН
ДНЕВНИК РЯДОВОГО СОЛДАТА
*
* *
Под солнцем скованные дали,
Дома блестят и скаты крыш,
О, если б все вокруг узнали,
Что ты ещё в дороге спишь!
Проснёшься с бешеным испугом,
Себя уже не узнаёшь,
И только снова круг за кругом
Тугую темень сонно пьёшь.
И то, что было - всё пропало,
И то, что будет - ты пройдёшь;
Не отделишь конца-начала,
Конца-начала не найдёшь.
И только сон, что предназначен
Тебе - а, может, никому, -
Тебе кольцом единым схвачен,
И открывается в дыму.
И всё, что было, превратилось
В безмолвный чад Небытия.
И как понять, что это снилось,
И снился сам себе и я.
И ничего уже не знаешь
О том, что ты когда-то снил,
И только сердцем ощущаешь,
Что ты не здесь когда-то жил.
И вдруг в себе переступаешь
Черту, которую таишь,
И всё равно уже не знаешь,
Ты спишь или уже не спишь.
Апрель, 1979. Бобруйск - Глуша.
*
* *
Чужая жизнь, чужая жизнь...
И так и хочется напиться.
Что ты - и для чего - таишь?
Но ведь и время тоже мчится.
Трамваев жёлтых влажен стук -
И уходящих, и идущих.
И отголоском стынет звук
Среди оплошностей снующих.
В забеге каменных дверей
Людей влекомая знакомость,
И среди голых фонарей
Наклонных улиц невесомость.
В каком-то скомканном бреду
Весны промозглая усталость.
И снег как будто не в ладу
С плетнём шагов на тротуарах.
И все стоят у фонарей,
У остановок жёлто-красных;
Дрожит движенье из дверей,
И пар идёт от плотной массы.
Свет в мокрых тротуарах; свет
В трамваях, лужах и киосках;
И будто бы чего-то нет,
И что-то напряжённо просят...
Открытки за стеклом витрин,
Пальто и сапоги, и шапки,
И звуком дышит от кабин,
Где телефонов трубки-лапки.
А в скверах влаги пустота
Упорным блеском вдоль дорожек,
И в лицах та же красота,
Что быть конкретнее не может.
Апрель, 1979. Ленинград.
*
* *
Развесит на нитях троллейбусов влажные штанги
Знакомое утро в проёме окна верхового,
И змеи с экрана свернулись кругами, как шланги,
И тусклый фарфор за стеклом, и гарцинии снова.
Внизу, на проспекте, автобусы, люди, машины,
И мёрзнут киоски под белым крылом снегопада,
И кажется вечным движение этой лавины,
И Город, как Вечность, стал слепком эпохи разлада.
Огромный аквариум в спальне надменно тревожен,
И рыбы немые в нём плавают, двигая жабры,
И холодно мне, хоть свободен я и не стреножен,
И тельце ключа на ладони внушает мне храбрость.
Но некуда мне ни идти, ни податься рассудком,
И толстых томов я не трогаю и не читаю,
Безвыходно в доме сижу почти целые сутки,
Смотрю на проспект или думаю, или вздыхаю.
И россыпь огней пролегла в предвечернем тумане,
Столпились машины на дальних больших перекрёстках,
И ключ притаился, как змей-искуситель, в кармане,
И сжалась решимость, и спряталась в ночи напёрсток.
Апрель, 1979. Ленинград.
* * *
Всё спит. На землю льётся чуть вода.
Чуть снег. И всё её тревожит.
Уснуло всё как будто навсегда,
И сон такой на смерть висит похожий.
В углу стенаёт чёрный человек.
Вниз по его лицу стекают слёзы.
А голос бьёт, и рвёт на части век,
И ощущаем холод мёртвой кожей.
Ладоней тысяч пух под головой, -
Кроватей, раскладушек и подушек.
И мрак висит, как ваты клок сырой,
Как блеском лезвия зловещий мир наружный.
Страна! Проснись! Взгляни! Узри меня!
В глазах Твоих людей так много горя.
Привстань с колен, и, бдение храня,
Прислушайся к ночному плеску моря.
Твой мир опасен. Кто в таком не спит,
По простыне опасности шагает.
У входа в парк, к углу, сосна стоит.
А рядом - дом, что крышей прилегает...
Цепочки, щеколды, глазки, замки, крючки:
Всё на зацепе, всё себя скрывает,
Но не спасёт ничто вас от тоски,
И от т о г о ничто не защищает.
И внешний мир ползёт из всех щелей,
Зловещим смыслом в мысли проникает
Он властью тьмы для всех простых людей,
Рабами сделав, души их терзает.
Вот "Раф" проехал. В нём шофёр сидит.
Он не - шофёр, - он босс. И, ухмыляясь,
Он в вас, как в шкуру снятую глядит,
О вас всё зная, с вами не считаясь.
А мы - идём. (Мы - путники в ночи).
По тротуару, плиточным паркетам.
Весь мир угрюм. Он весь теперь молчит.
Лишь тот, кто в нём не спит, услышит это.
Киоск. Ворота. 3десь любви ковчег.
В корявых пальцах косточки забора.
Кто умер? Кто здесь был в последний век?
Кто здесь уснёт - и не проснётся - скоро?
Кровавый дым. Он дым, всегда кровав.
В саду нездешнем будка над обрывом.
В тиши наклонной спит сплетенье трав,
Сплетенье душ, сплетенье тел стыдливо.
Автобус едет. Мы внутри сидим.
Дорога где-то. Домики. Штакеты.
А тут, внутри, повис какой-то дым;
Билёты-палочки и деньги-кастаньеты.
Забор высокий. Улица хитрит.
Начала нет. Конец забылся просто.
А там, внутри, дрожит, бурлит, сипит,
И люди жизнь погнали на погосты.
В кладовке ванна. Крови - по края.
Чья голова из центра вылезает?
Тот, кто лежит в ней, может быть, и я.
На лбу рука, что мягко так ласкает.
Кошмарны сны. Не выбраться из них.
Реальность хуже. Даром что реальна.
В трухлявых душах, скользких и нагих,
Рассвет того, что горше тьмы астральной.
Натянутой струной дрожит обман.
Струна не рвётся: для того и свита.
В безглазых лицах - вонь и чистоган.
И каждое дыхание - корыто...
Костлявы руки. Нож играет в них.
Чуть что - и в ход. Спасайся, о! спасайся.
Но лезвия, что прут из душ людских,
Страшнее всех. Острее несогласий...
Нож под лопаткой. Тут уж не помочь.
Кровь запеклась. Её почти не видно.
О, как страшна и скользка эта ночь,
И как в такой не спать и спать обидно!
Зловещий смысл. Зловещий смысл зловещ.
Мы отрываемся. Друг друга мы теряем.
И вот - одни мы. Среди сотен плеч
И сотен ликов ты один, как келарь.
А нам ещё идти. Идти, идти...
Конец ли будет этой ночи, страшной?
Когда итог безвестного пути,
И где рубеж сегодняшне-вчерашний.
Коптится свет. Закопчен этот мир.
Коптятся лики, свечи и квартиры.
Налётом копоти покрыт яхонт, сапфир,
И золото как будто из сортира.
О, мир такой! Докуда нам терпеть?
И как забыть о том, что дышит серой?
И страшно жить, и страшно умереть,
И страшно быть под этой ночи скверной.
Как выйти нам на не пропахший зов?
Как распознать? И где посторониться?
В глаза, как резкий луч, бьёт блеск оков,
И дикий голос продолжает сниться.
И мы, в упрямой вязкости ночной,
И не имея сил остановиться,
Смертельно ждём, всю жизнь заняв собой,
Несчастья, продолжающего длиться.
И силы нет одуматься во тьме,
Хоть что-то сделать, чтоб ещё очнуться,
И свет в оцепенения тюрьме
Фатально замкнут в пыльный прах минутный.
Июнь, 1979.
* * *
Чёрный конверт.
Почему он чёрный?
Потому что чёрная милость.
Потому что черна эта боль.
Я сегодня получил весточку из того мира,
Из которого чёрные цветы давно не являлись
с
признаньем.
Этот мир находится з а моим сердцем.
В чёрном конверте находится его часть.
Возьми горсточку того пепла.
Дунь на ладонь, на которой покоится его горсть.
У меня в сердце чёрные струны;
Они колеблются в такт с чёрной печалью.
И чёрная магма застывает на обломках страсти,
Потому что в душе чёрная-чёрная ночь.
Откуда же этот конверт? такой чёрный?
А, может быть, он из мира, где всё белое, что в ми-
ре
этом заменяется чёрным.
Может быть, он из прошлого, уже сгоревшего и
ставшего
чёрной
чертой.
Но во мне он отзывается глухим ударом,
изменчивым
током,
Потому что именно сейчас случилось то, чего не
закрыть,
Потому что именно сейчас я получил весть о
несчастье,
Только теперь это траурное свидетельство
о непоправимости
того, что произошло.
И чёрный конверт - он лежит свидетельством
Того мира,
И вопрошает в темноте его чёрной
Души
О том, что за боль вызвала его к жизни,
И о том, что за горе пылает чёрным
пеплом
в тишине, за тонкой и закрытой дверцей -
Во мне.
Сентябрь,
1979.
*
* *
Запах дешевых духов.
Ожидание теплого мига.
Искушение плоти, готовой в мгновенье упасть.
Мне оно напомнило ушедшее и давно забытое:
Занавески цветные на окнах,
Часы с гирьками, которые не надо накручивать,
Бритоголовые головы,
Теснота и торжественность,
Когда в парикмахерскую набилось много людей,
И трудно дышать,
И когда после мороза это навевает
Впечатление праздничной сутолоки и веселья.
Мир далёких времён.
Покрывало уютное Лета.
Теплота этих дней.
И заботливо гладит рука.
Так нечаянно просто нагрянет.
И трагедии невозвращенья
Нет ужасней из всех для людей.
Пустота. Как не схватишь - то вырвется.
И песок времени сквозь пальцы уходит.
Песочные часы, как и часы с гирьками,
недаром
поставлены.
И отмеряют они
Не только то, что уйдёт,
Но и т о, что уходит.
А это ещё страшней.
Дорогие, родимые, близкие
мне времена!
Где вы лик свой оставили?
Где ваш невысыхающий след?
Вас убить невозможно!
Вас невозможно убить!
И живёте вы в каждой красе и поре.
Мы уподобляемся вилам и волкам.
Мы бродим, воя, по пустыням страстей.
А оно ступенями, гардинами чистыми
Стучится в наши сердца:
Отоприте, отоприте, люди!
О, если бы прошлое могло говорить!
Оно рассказало бы
О кознях коварных, о нечестности,
О желанье убить.
Но только чисто-спокойным,
Священным властно оно над людьми,
И только священное вырвется
в глубины
грядущего,
В самую суть его мчащихся дней.
Но тем более жаль его - того, что вырвалось,
И своей чистотой и открытостью приблизило
себя к
Вечности.
И так открыто и беззащитно его обнажённое
в беге плечо.
В меня слезливостъ не просится.
Но верность и дух,
То самое серьёзное, верное,
То, для чего мы живём
(Базарные ворота, балаган с мотоциклом,
Отблеск света в детстве на стене над кроватью),
В целом и в части
Помогает нам пережить
То, что мы потеряли, и то,
Что мы теряем
День ото дня,
И жестокость времени,
Охваченного кольцом жестокости.
Дорогие, родимые, близкие
мне времена!
Почему я не остался в вас?
Почему я не мог в вас пожить?
О, зачем я не остался в вас человеком,
Но получил ответом обесцениванье
человеческой
сути?!
Витиевато сплетённая, прочно сплетённая верёвка.
Она уходит в чёрную пустоту,
В ту пустоту, из которой она свешивается к нам,
Сюда, на полуосвещённое, как бы кругом, пространство.
Мне остаётся только ждать наедине с ним,
Мне остаётся только мощь ангела,
Который может и запоздать.
И, когда уже не будет сил для дыхания,
Когда горе обрушится на меня со
всех сторон,
Во всю силу своих четырёх рук
с молотом,
Прошу вас: смилостивитесь,
задержитесь на какие-нибудь
двадцать четыре часа,
Побудьте сначала,
если даже не останется
времени до непреодолимой
преграды,
сгоревшей узкой полоски
между началом
и концом.
Навсегда.
Октябрь, 1979.
*
* *
Мы теряем свои иллюзии,
Как деревья избавляются
От листвы.
И вот мы стоим голые,
Шероховатые,
Со своими стволами
И ветками.
Но в этом обнажённом. стоянии
Вся суть утраченной нами
Листвы,
Которая воспламенится весной
Новыми зелёными листьями.
Чтобы уже умудрённостью и спокойствием
Пролить на землю
Первые капли
Свежей новой
Росы...
Ноябрь, 1979.
* * *
Запахло ножами.
Лезвием.
Острием бритвы.
Глотательный рефлекс сузился до ребра финки.
Остро отточенное, оно осязается в моём горле.
Его вкус ощущается на моём
языке и губах.
Я сегодня не сел в тот поезд.
В поезд, который увёз бы меня в блистающий мир.
Подальше от опасности;
подальше от
Дула глаза и лезвия, глядящего в спину.
Я поддался своей слабости,
сиюминутной
лени,
Примёрзшей боязни путешествий ,
и нежеланию лезть в воду
Перемены места, времени и размера.
Я совершил непростительную ошибку.
Я не сумел разобраться в своих сенсорных про-
цессах,
не раскусил интуиции,
Подсказывающей мне ехать
И призывающей меня остаться.
Долг выполнить легче, чем волю предвидения.
Обманчивый долг яснее воли предвидения.
Эй, вы, кому ещё будет дано право выбора!
Не жалейте затраченной усталости, начатой
работы и хруста бумажек!
(Если, конечно, на них нет следов пролитой крови невинных.)
Как искупить мне свою вину?
Как изменить ход событий,
Которые неминуемо надвигаются,
По моей собственной глупости.
Я оказался слабее,
Слабее, чем должен быть тот,
Кто вступил в неравный бой
с собачьей частью рода человеческого.
Слабее...
И вот теперь эта слабость готовит удары мне
В спину.
О, почему я не сел в тот поезд?!
Ведь поезд уходит, а меня нет в нём, -
А ведь это м о й поезд!..
У каждого в жизни есть свои поезда,
В которые нужно вовремя забраться,
Без оглядки на то, что оставил,
На то, что останется,
что будет оставленным
(Или с оглядкой даже),
И которые несутся со скоростью света,
Со скоростью времени;
А ты находишься внутри и во времени
И не замечаешь, что движется поезд,
Что движется Время.
И только когда оно уходит
От тебя,
Ты замечаешь,
Что оно живое,
Что оно есть,
Что ты был там,
А теперь тебя там уже нету.
О, что может быть больнее этой утраты,
ошибки?
Что может быть хуже, когда замечаешь,
что было что-то, а теперь его нет и не будет,
Когда замечаешь эпоху, которая была ещё
секунду назад, и вот - её нет,
И её не вернешь, как не вернуть ушедший
И стучащий по рельсам сейчас где-то под Минском
поезд;
А я остаюсь здесь; мне не вернуть возможности,
Как не остановить течение времени, удаля-
ющего меня от того шанса..
О, почему я не сел в тот поезд?!
А прошлое вернулось.
Оно стоит с секирами у моего изголовья,
Улыбающееся
силами, которые я победил,
Но которые мне теперь не осилить,
В то время, когда мной уже не управляет удача,
И когда от меня отвернулась уверенность,
силами, которые, как стервятники, кружат надо
мной,
Над вершиной моей ледяной высоты,
Высматривая добычу и готовясь к атаке,
Чтобы камнем упасть вниз,
Ударив меня,
Увлекая вместе с собой в неизмеримую бездну,
Туда, откуда уже никогда не подняться
и куда уже не долетит
самый сильный стук вагонных колёс.
Ноябрь, 1979.
===========================
=======================================
Лев ГУНИН
АВГУСТОВСКИЙ ЦИКЛ
Нелле ВЕРАЗУБ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Р А З Д Е Л П Е Р В Ы Й
1
Две короны - розовая нить.
Цепь из зданий - белых, освещённых.
Мне бы окна крайние разбить,
Вызвав вопли этим возмущённых.
Ночь такая звездная сейчас...
Фонари горят - и звёзды в небе.
Вместе с пульсом прыгают в глазах.
Гротом чёрный купол неба вогнут.
Тротуары пробуют уснуть.
Разрознённы белые колонны.
Под рукой трепещет сладко грудь.
Губы приоткрыты и наклонны.
Два вагончика стоят среди двора -
Стройки неоконченной признанья.
Возле них вертелась детвора,
А теперь их гложет червь молчанья.
В листьях шёпот сдержанный висит.
В них слова расплавлены - так жарко.
В окнах лампа светит, и молчит -
Ослеплённо, сдержанно и ярко.
В чем загадка времени ключа?
Повернуть - или уйти обратно?
И прикроет шубою с плеча
Как нечистым словом - подвиг ратный.
Где найти мне времени венец?
В крепостью чью войти? Или вернуться?
Отзвуки народов и сердец
Нашими сердцами громко бьются.
Ночь висит, молчит, и мне сейчас
Слёз найти распахнутые двери,
Если только мне в последний раз
Тетива молчания поверит.
Август, 1978.
4
В мире огромном, безличном,
пустом
Мы с тобой узники.
Зная о том.
Цепью друг к другу прикованы в нём.
Жарко сердцами друг к другу мы льнём.
К стержню наружному тянется нить.
Нам вдоль по ней еще долго ходить.
Долго нас будет стеречь и держать.
Так, что безмерно мы будем страдать.
Бездной откроется замкнутый круг.
Страх опасений познаем мы вдруг.
(Губы сомкнули мы над родником,
Воду которого вместе мы пьем).
Долго мы будем желанья вдыхать
И бесконечно друг друга искать.
И из всевластия соткан венец
Наших безумно стучащих сердец.
Сквозь холодяще-безумную дрожь
Льну я к тебе, и в меня ты идешь,
Чтобы нам руки покрепче связать
И, оставаясь, друг в друга упасть.
В мире - таком, где нам выпало жить,
Рвусь я твою теплоту ощутить.
И, чтоб тебя мне в нем не потерять,
Всё, что имею, готов я отдать.
Только бы цепь нас держала вдвоем,
В сердце продета - твоём и моём.
Только бы вечно могла нас держать.
И ничему эту цепь не порвать.
Август, 1978.
Р А 3 Д Е Л В Т О Р О Й
1
Погас мой факел. Нету мне
спасенья.
Усталый я. Смертельно я больной.
Мне не поднять кресала вдохновенья,
И путь утратил я, такой большой.
Из глубины бездонно-чёрной кары
Исходит плач - палач моей мечты.
И мне святые не разрушить чары
И не прогнать любимые черты.
Меня навечно к месту пригвоздила
Одна лишь мысль, всего лишь мысль одна.
Но я боюсь: она меня убила.
Ведь душу выпил я теперь до дна.
8 ноября,1978.
3
Я жала безумия смог избежать.
Но мне от тоски этой не убежать.
И вслух я скажу, чтоб запомнила ты:
Что больше всего я боюсь пустоты.
Я руки твои так хотел удержать,
Чтоб в мире огромном себя не терять.
Но вот - ты ушла, и разбиты мечты,
Разрушить, сломать их могла только ты.
И если б могла ты услышать о том,
Что раз только в мире мы этом живём.
Тогда бы ты знала, что можно любить
Один только раз, и ей верность хранить.
Я знаю, чего ты не знаешь сама,
Что, может быть, дело совсем не ума:
Ты хочешь кому-то другому служить,
Чтоб сердце д р у г о е предать - и разбить.
А я бы хотел полюбить для того,
Чтоб верность хранить до конца своего.
Ноябрь,1978.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Р А З Д Е Л П Е Р В Ы Й
3
Без осознания не ощутим итог.
Без замирания не потревожить трепет.
Вся жизнь теперь пойдет наискосок,
И речь осмысленная превратится в лепет.
Цветы за вечность превратятся в пыль.
Состарятся дома, где нас растили.
И срок созреет, как Иезекиль,
Но никогда не вздрогнут наши крылья.
Ещё не в небе - мы боялись их,
Безудержной их силы, их паренья,
Предав их изведенью, как нарыв,
Случайность низведя до совпаденья.
И что теперь? Т ы действием смогла
Залить ожёг сгоревших за спиною.
А мне ничем не заглушить крыла,
Хоть и не буду умирать с тобою.
За троном Miłość прячется впотьмах,
Не выдержав сиденья часового,
И промокнёт её чернильный фрак
Уже давно потерянного слова.
Все совпадения, все чудеса чудес
За нашей ленью - как бы за затменьем.
И за спиною наших крыльев срез
Кровавит бесполезным откровеньем.
Ноябрь, 1978
Ч А С Т Ь Т Р Е Т Ь Я
5
За каждый шаг, за каждый взрыв
мечты,
За каждое, не узнанное, счастье
Нам суждены объятья пустоты
И тишина, и голод, и ненастье.
Так повелось. И тем, кто радость пьёт
Растянуто, беспечно, легкокрыло,
Не верь ни в чём: в них где-то фальшь поёт,
В них где-то выступ тёмных сил настылых.
Есть правило. И каждый новый взлёт
Упрямо искупается паденьем.
Не только в сердце истины оплот,
Но в проходящей за пределом тени.
Не на пути томит и страшен рок,
Но на распутье, что неотвратимо.
И каждый шаг, как колокол в висок.
И каждый миг - как жизнь - проходит мимо.
Есть только свет во тьме пустых надежд,
Где вспышка угрожает - как и сумрак,
И, вырастая из своих одежд,
В них путаясь, боишься даже стука.
И мир прогнётся под твоей стопой,
Твоей неправотой обременённый,
И тяжестью огромной я с тобой
На валуне гигантского наклона.
Январь, 1980-1986.
==============
|_______________|
Лев ГУНИН
ДОЛИНА СТРАХА
цикл стихов
*
* *
Трещат обои
под напором жара.
И - жёлтые - взбираются по ним,
Как пальцы по ладам гитары старой,
Светящие жучки и паучки.
Как листья,
что сжигают в древних парках,
Рождают стены дома горький дым,
И пламени горящая цесарка
Резвится в глубине, где книг ряды.
Как весело!
Сияньем многозначным
Подмигивают лампочки огня,
И к небу, к небу над забором дачным
Поднялись тучи среди бела дня.
Как весело!
Счастливым хороводом
Резвятся дети, бросив коробок.
И столб стоит смолистый перед входом,
И тянется угара поясок.
Когда ещё
пожарные приедут!
К тому моменту выгорят дотла
И крыша, и пылающие стены,
И доски пола, и орех стола.
Мы сильные!
Без топоров и кошек,
Без пил мы повалили целый дом.
И пляшем среди факелов и плошек
Пред этим очистительным огнём.
Какой очаровательный наш праздник!
Собака громко лает во дворе.
Машутка вдруг потёрла правый глазик,
И выть пошла, как волки на заре.
Октябрь, 1979 - Декабрь,
1987.
*
* *
Я мыслей
глубоких слепой поводырь.
На теле словесности глупый волдырь.
Волдырь на седалище толстом.
Листаю сентенций ненужный псалтырь,
Своих афоризмов угрюмый пасквиль,
Я белой бумаги короста.
Свисают
нелепиц моих провода,
Метафоры грустно свисают,
Рожденные трутнем без тени труда,
Никто их не ждет и не знает.
Я прыщ на
лице красотули МузЫ,
Я бяка эстетов, я гром без грозы,
Поэзии вошь цирковая,
Я клоун без труппы, я плач без слезы,
Я соски Соссура не знаю.
Я кости Катулла в цемент закатал,
Вергилия прах непочтеньем попрал,
Я слез Ювенала причина.
И в море рулит мой пиратский штурвал,
Без лота, без карт, без Бодуина.
Сентябрь, 1979.
*
* *
Над светящимся шаром склонились гадалки седые.
В полусне голоса. В полутьме мельтешенье голов.
Опрокинулась даль, как заржали бы кони гнедые,
И разверзлась земля, и глаза в их орбитах застыли.
Ослепительной магмой видение в них потекло.
Голоса
мертвецов, из загробного мира желанья,
Зависть, похоть, любовь, выбор масти, гармония карт,
И мерцают, как угли, подземные залы сознанья,
И сверкают зрачки тех, что тут собрались для гаданья,
И горят желтизной, выдавая их волчий азарт.
Треснул шар.
И алембика медные струпья прошили
Сквозь вольфрамовый флер и меркурия протовуаль
Стены колб опрокинуто-вытекших мыслей,
И прозрачные лица, от света внутри голубые,
Оживились тогда, и одно заорало: "Давай!"
Тут разбилось стекло, и под
волнами переполоха
Скрылся каменный свет, и пропали оранжево сны,
И открылись глаза, и венозные руки забылись,
И тотчас донеслись звуки тут же угасшего ливня,
И шаги на крыльце, чтобы знали: они не одни.
Октябрь, 1979.
*
* *
Геометрически просты
матрешки, рюшки и хвосты.
Геометрическая вошь
надела бабушкину брошь.
И на Малевича гармонь
накинула седую вонь.
На шее вечера платок.
На галстук не хватило строк.
Дома пусты. Горят кусты
слепой лазурью фонарей.
Блоха вскочила на шесток,
надулась важно, как пророк,
в солнце жарит пескарей.
И у Кандинского в гостях
сидит снегирь на проводах.
Ноябрь, 1979.
* * *
В волшебном
окуляре сна
Мне будущее видно.
Ерусалимская стена,
Пингвиний гвалт хасидов.
Чудовищную рукоять
Огромной мерзкой плети,
И наслаждение хлестать
Хранят хасиды эти.
Меня доставит рок туда,
Чтобы рабов утешить,
И тёмно-синяя вода
Мой сон колышет вещий.
Я руку с плетью отрублю,
Пусть ханжеская маска
Прилеплена к их королю,
Как к огражденью - краска.
И на куски добра и зла
Их души, распадаясь,
К ногам рогатого козла
И в бездну попадают.
И распадусь, раздвоюсь я,
И биться сам с собою
Начну к исходу декабря
Под медною луною.
Пусть буду я один из них,
Но с ними не сольюсь я,
И в их клоаках городских
Узнаю, что не трус я.
Меня трущобы
не убьют,
И каторга не сплющит,
И мрачных гор я не боюсь,
И не страшусь их кущей.
В тени Голгофы я стою,
Меч правды обнимая,
Не знаю я судьбу свою,
Что сбудется - не знаю.
Декабрь, 1979.
*
* *
Снова
дождь. Привычный бобруйский дождь.
Он идёт, а не падает, капая и морося.
И спокойствием веет
от
Горящих напротив окон,
от
Полночной и твёрдой тиши.
И - кажется - говорит:
Так будет вечно.
В норе уютной, комфортабельной,
Спокойной оболочки
Такая упорядоченность, трезвость и тон,
Как будто целый океан рассеян
В сей праведной мирной тиши.
И серый цвет исходит от вещей, что в
комнате,
И всё, что есть в этот миг бобруйского,
Словно сгустилось и слетело этой ночью
Серыми неслышными крыльями
И опять повторяет:
Так будет всегда......
Шептание
капель, спадающих, стекающих
в водосточной
трубе,
Образ трёх зажжённых змеек подъездов,
То, что плывёт из окна -
Это всё собралось, соединилось
И объединилось в одно
Тем, что было и есть в этот момент,
И ниспадает чуть слышным дождём,
Вызывая в воздухе отраженье себя,
Так, что олово развешено
На проводах невидимых токов
По слогам, живущим сейчас раздельно,
Каждый из которых
Собирает, как гидрофит,
Тёмную дождливую влагу
Вокруг.
Декабрь,1979.
*
* *
Не в холоде лицо мое щемит.
Не в комнате под потолком застыли,
Сгустившись, мысли; и не до семи
Ждать появленья телефонной пыли.
По серпантину Дантовых кругов
Мои шаги нисходят в глубь веков,
И складки странных пепельных одежд
Сменяет шорох страхов и надежд.
Немые па и невесомость в них,
На складках этих сине-голубых.
Не в комнате, а в гроте я сижу,
И на часах, как рыцари, застыли
Сосульки, сталактиты, или крылья
Мышей летучих, ломкие, как звук.
По крутизне зловещих облаков
Нисходит след невидимых шагов.
И Мессалины туника дрожит
На бёдрах пышных, потерявших стыд.
И Клавдия напыщенный кортеж
Сквозь стены выезжает на манеж.
И грешников глаза в мои глядят,
Истерзаны кровавыми слезами,
В них вечная печаль и вечный ад,
Не измеримый прошлыми грехами.
В них смысл, не познаваемый землёй,
И не познать загробною расплатой
Чудовищности сущности людской,
И смерти, перед всеми виноватой.
Декабрь, 1979 - январь, 1980.
ДОЛИНА СТРАХА
Окно на мрачный призрак рейнских гор.
Орлами смотрят замки на вершинах.
И ветер завывает в жерлах пор,
И стынет кровь от воя духов в жилах.
Freischutz ’a пули по
ветру свистят,
Их свист ужасный дьяволу подобен.
И гроздья страха над землёй висят,
И серой пахнет из каменоломен.
У робкого слуги стоит в глазах
Завеса страха, очи застилая,
И чёрный дог почуял этот страх,
Куда-то за пределы замка лая.
Вино в графине, чёрное, как кровь.
И уханье совы в ущельях чёрных.
На скалах снега пыльного покров
Смешался с тучами на перевалах горных.
И лошади шарахаются в стойлах
От выстрелов, от посвиста бичей.
И шлейф тоски спускается по склонам,
Невыразимо тонкий и ничей.
30 января, 1980.
* * *
Песок метели сыплет за окном.
И подоконник скрыт под белым снегом.
Я снова воплотился в тёплый дом,
И снова дом стал Ноевым Ковчегом.
На шее шарф. И руки отогреть
Я подношу к губам, к дыханью за губами.
И на листок так боязно смотреть,
Но не смотреть - не шевелить руками.
И за окном есть долгий выдох-вдох,
И из сугробов что-то вылетает
Падением бесплотных тёплых крох,
Которые живой комок спасают.
И, если бы мне дали отогреть
Хоть целый свет, я справился бы с этим,
Пока горяще-ледяная медь
Не врезалась в щемящий груз столетий.
Но не того упрашивают взять
Живую связь в холодные ладони,
И руки продолжают остывать
На розовых столешницах агоний.
И тот же холод продолжает лить
Из каждой щели, и настыли стены,
И так же продолжают подносить
Мороз сердец к дыханью манекена.
И тонкой стружкой иней на стекле.
И тени пролегают от орудий.
И только тот, кто свет зажжёт во мгле,
Синицу отогреет голой грудью.
Февраль, 1980.
*
* *
Их жмурика на холодец
обрёк сам Господин Пиздец.
Напившись, герр патологоанатом
решил попробовать, стервец,
каков на вкус его мертвец,
что кое-как залатан.
И три больничные свиньи
за дело взялись, как могли,
под звон железных кружек.
И отчленили - раз взялись -
трёх пальцев плоть и мозоли,
старательно их скушав;
рассеяв спиртом часть ума
(в ушах - галдеж, в глазах – туман),
анамнез перепутав,
разрезали на самокрутки
листок, где выведено ручкой:
ХОЛЕРА и ЧУМА.
Февраль, 1980 - Октябрь, 1992.
*
* *
Варево сонного вечера
серым туманом засвечено.
Крылья седой полутьмы
реют над мёртвым вокзалом.
Делать и спрашивать нечего
городу с винными свечками,
городу с небом одним,
городу с воздухом талым.
Двери торчат ресторанные
над тротуарами старыми,
тащатся сонно кварталами
старого города шлюхи,
не переспав с музыкантами,
не завладев бриллиантами,
и умирая от скуки.
Лампы торчат с абажурами
над горизонтами хмурыми,
окна торчат захолустные
над переулками с злыми
псами цепными, собаками,
с частыми пьяными драками,
и с толкотней в магазине.
Околевает от холода
оттепель спящего города,
площади скупость прохожие
звоном шагов прикрывают.
Воздуха скорбность отколота
от обоюдного голода,
все, друг на друга похожие,
смертью одной умирают.
Слёзы на стеклах кровавые
скорбно стекают отравою,
Марья Филлиповна с Клавою
боты свои отмывают.
И над вчерашней заставою
ветер свистит, и над лавками
песню одну завывает.
Февраль, 1980.
*
* *
Забытый вечер. Брошенный ланцет.
Хирургов и художников игрушка.
Остатки спирта всё ещё есть в кружке.
А в голове... там даже мыслей нет.
Все доживают это воскресенье.
Дымится сигарета на столе.
Скучища. И сиреневые тени
Уже на улице и даже во дворе.
Дожёвывая булочку с вареньем,
Сидим на кухне мы перед окном.
Встречаемся второе воскресенье.
И расстаёмся перед самым сном.
По телеку показывают ретро,
И эмки, и бандитский Петербург.
И на столе белеют два конверта,
Два выбора. Не треугольник - круг.
День засыпает, тая, угасая,
Но не умрёт, вовеки не умрёт
Ни ливерка, ни тот пакетик чая,
Ни, в эти рамки вставленный, народ.
Там - боги есть с эпохи фараонов,
Тут - сумрак равнодушный, два крыла,
И смотрят на злодеев и баронов
Простые дети сквозь оскал стекла.
Повсюду серость мажет бутерброды
Затянутого вечера впотьмах,
И на часах отстукивают коды
Бандиты и кукушки на часах.
Февраль, 1980.
=========================
=========================
=========================
Лев ГУНИН
СОФЬЕ
Софье Подокшик
A
цикл первый
ЗАБЫВЧИВОСТЬ
Зима вступала в равные права
с осенней пустотой седоголовой.
Сквозь сито улиц ветер гнал слова,
гудели в трубке голоса знакомых.
Снаружи город холодел пустой.
За пригороды, полные безумья,
летела мысль, за бедные поля
совхозов городских, за леса зубья,
и за село, где мост и конопля.
Чертили воздух зябкой стужи клубья.
В своей квартире я сидел один,
и кутался в пиджак, придя с работы.
За окнами - обрыва чернь и сплин:
как на стекло наклеенное что-то.
Звенящий холод, ночи карантин.
Не согревали голоса друзей
ни трубки телефонной, ни квартиры.
Пуловер как чужой сидел на мне,
и руки, потеряв ориентиры,
не знали, где пристроиться вовне.
Разрезанный отсутствием причины,
оторван от привычек и начал,
мой мозг себя прошёл до половины,
и возвратился в комнаты овал.
Ползли часы. Горел торшер в гостиной.
На полках книги вдоль большой стены.
Вся мудрость мира в них к моим услугам.
Но паутиной скуки и вины
оплетено признанье к этим слугам.
И ноги не доходят до стены.
И к той, что в недоступности жила,
хоть и в шести кварталах напрямую,
не привели ни знанья, ни игла,
не доставляли крылья или пули.
И мир тупел от древнего узла.
Тогда другой позволил я войти
в свой храм застенный, в умное жилище,
ей преподнес свой разум, блеск светил
и тонкий клад - сезам духовной пищи.
Но этим её сердце не прельстил.
Грабителя не пробудил я в ней,
а пробудил в ней ангела слепого,
не знавшего, что прежде было слово,
и только после этот мир теней.
Конец января, 1979. Бобруйск.
ЗА ГРАНЬЮ
Когда-нибудь растает дым,
И цвет поблекнет тот,
И ты увидишь всё таким,
Каким оно живет.
И ты до этой до поры
Себя забудь и жди
Того, что катится с горы,
Что будет впереди.
Пока бессменно сохраняй
То ранее в себе,
Что прячется за мыслей край,
Что убегает вслед.
Но если ты в себе самой
То раннее убьёшь -
То пропадешь, и в домик мой
Дороги не найдёшь.
И будешь чёрные цветы
Слезами поливать,
И будешь по осколкам ты
Без прошлого шагать.
Не рвись за тенью, погоди,
Всё не спеши отдать,
И лишь т о г о, вздыхая, жди,
Хотя бы вечность ждать.
Май, 1979.
КТО ТЫ
Ты не музыкант, а медсестра.
И - как инструмент анастезии
Или прикасания пера -
Пальцы твои тонкие скользили.
Словно паж, арап или слуга -
Твоего мальчишеского тела
Ты несешь напев так неумело,
Так негромко: как росу - луга.
В раковине дровяных теней
Твоего задумчивого дома
Так давно и близко мне знакома,
Что сестрою кажешься моей.
Ты - ручей в прозрачной тишине,
Я - пастух - бегу к тебе напиться.
Но вода такою чистой мне
Кажется: что трудно наклониться.
И - как - в настороженной в тиши -
В каждый куст запрыгнула опасность:
Так в твой рот очерченный и красный
Привкус недоверия зашит.
Июнь, 1979.
* * *
За дерматином старого пальто,
Как за окном, скрываются деревья,
Дворы, подъезды, вечер, и потом
На улице ночной с открытым ртом
Парения и провожанья цевья.
Ты - паж из сказки. Ты - из тех мадонн,
Что лучше всех в мальчишеской одежде
Свой прячут пол, скрывая женский стон,
В ней находясь до будущих времён,
До прикасаний бесконечно-нежных.
Как Нелли и как я - ты музыкант.
Ты - девочка на шаре, мальчик с флейтой.
Ты навсегда проносишь странный сан,
Наивный светло-радостный обман
И вдохновенье, родственное кельтам.
Но очень симметричный бриллиант
В моей вселенной не найдет оправы.
Не совместимы с нею ни педант,
Ни слишком заурядный музыкант,
Ни женщина, что презирает славу.
И, раз уже ни Жанной д'Арк тебя,
Ни Каплан, ни Перовской мне не сделать,
Тебя желая, но и не любя,
Я не способен ничего поделать
Ни завтра, ни сегодня, ни ...скорбя...
Август, 1979.
СУД
Не обвиняй. Ты вырвала меня
из
грусти.
Коль хочешь - знай: мне не было ни дня
без вести.
Не проклинай. Ты спрятала меня
от скорби.
Не ожидай. Не видишь ты огня
суровость.
Не приходи. На зов мой отвечай
молчаньем.
Беги. Сгорит твоя печаль
как пламя.
В огне, которым проклят я, сгорим
мы оба.
Беги, пока есть фонари
у бога.
Когда размытый утром свет
их гаснет,
тогда спасенья больше нет -
и в масле
злорадно торжествующей зари
из гроба
встает проклятье на моей двери
как тога.
Август, 1979.
ADDICTION
Друг к другу тянет нас, как игрока за стол.
Неужто это снова знак болезни?
Чур, чур меня! Что я в тебе нашел?
Что ты нашла во мне? Куда мы влезли?
Всё не идёт. Во всём не тот расклад.
Но каждый день нам снова будет мало.
И нас влечет (как одержимость - клад)
Сношений наших длительное жало.
Мой брат сказал: "женись на ней, дурак.
Красивая. Евгеши дочка".
Что же
Меж нами отвратительно не так,
И что так за ребром сосет и гложет?
Скребётся в пах загадочная мышь,
Заглядывает в душу искуситель,
И веет ветер там, где ты стоишь,
И зреет грусть другая как спаситель.
И день клонится на руку себе,
Усталый, светлокожий, озарённый.
И только мы одни с собой в борьбе,
Растерзанные, слабые, как стоны.
Август, 1979.
СОФЬЕ
искристых млечностей каскад
заглохнет в этом полуслове
и грёз и дней моих распад
в твоей - о Дева - старой нови
и в притягательности губ
и в детской вере в озаренье -
как будто не достроен сруб
и не окончено мгновенье
и тем что ты в себе смогла
то пересилить то пристроить
ты мне не обойти угла
наколдовала сблизив брови
но этот штырь напрасно вбит
и жертвы тело не приемлет
нас времени разъемлет щит
и случай времени разъемлет
Декабрь, 1980.
* * *
Разминируй на милость меня.
Не придешь - я могу и взорваться.
В голове этот шепот, звеня.
Пересохшее горло старца.
Этот жар не зараза, не грипп.
Это плата за слабость и гибкость.
В наказанье за них я охрип,
омертвел, мои руки липки.
Мое тело как зуд холста
перед первым касаньем кисти.
Я дошел уже до моста,
но шумят моих мыслей листья.
Дом твой близко, и вечер тих.
И стоят фонари, как свечи
на подушках зрачков моих,
и как будто бы время лечит.
Декабрь, 1980.
* * *
Не изменить, - что было между мной
и женщиной с мальчишеской фигурой.
Но опыт бытия несет покой
и привкус странный непогоды хмурой.
Когда-нибудь под новый звездопад,
в чужой стране, к вершинам приближенный,
я оглянусь рассеянно назад,
застыв внезапно чем-то пораженный.
Февраль, 1981.
=====================
================
=========
==
B
цикл второй
2
За каждым расставаньем новый день.
За каждой встречей новое паденье.
С тобой идти до "линии" мне лень,
но провожанье выше настроенья.
На письмах Нелли пятна слез, и след
жасминных, тонких сущностей пахучих.
В твоих словах мне интереса нет,
но я стараюсь их впитать получше.
Я тщетно жду знакомости родной,
загадки и немеркнущего чувства,
лишь дух мещанства где-то за спиной,
и в доме неприемлемость искусства.
Зима уже давно идёт на спад.
Следы машин на парковых аллеях.
Хотя деревья, как зимой стоят,
ещё во тьме верхушками белея.
И пустота в углах по вечерам
сродни печальной пустоте загрудной.
И глажу я тебя по волосам,
поглядывая на проезд безлюдный.
24 марта, 1980.
3
Ты, глядя на ван дейковский шедевр,
отметила красивый интерьер,
и, слушая со мной "Парад Планет",
зевнула, будто музыки и нет.
И на картине Пабло Пикассо
застукала кого-то "без кальсон".
И всё-таки я знаю, что не ты
в полотнах зришь не лица, а цветы,
и не твоя печальная душа
в симфониях ни слышит ни шиша.
И не твои трагичные глаза
в театре видят не спектакль, а зал.
Ты в лоно своих дум погружена,
и флер их над твоим челом витает,
в тебе молчит романтиков страна,
где ледяной покров твоих очей не тает.
Где пламенного Байрона стихи
твоё уже давно пленили сердце,
и место, где шаги твои тихи,
застыло под бетховенское скерцо.
Ты виндзорских дворцов и грёз стена,
ты Шелли благодарный почитатель,
но в жизни между нами тишина,
хотя я добываю, как старатель,
крупицы золотистые в тебе,
ищу алмазы в обнажённом сердце,
и всё же не пускает меня бес
назавтра стать твоим единоверцем.
Мне грустно оттого, что ты одна,
одна со мной, одна с враждебным светом,
и в этом есть опять моя вина,
я должен буду встать перед ответом.
Мне грустно оттого, что будет муж,
водила или злой автомеханик,
и лишь тогда поймешь, под скрипы груш,
что, как и я, ты в этой жизни странник.
И станешь слушать Скрябина тогда,
и вопрошать творения фон Радке,
и видеть, как во тьме горит звезда,
и в кухне слезы смахивать украдкой.
Март, 1980.
5
В открытых окнах музыка звучит.
Блаженный май ласкает ветром свежим.
Тебя со мной благословенный стыд
Сегодня обручает на манеже.
Выплёскивает солнце на дома
Своё не потускневшее сиянье,
И ты ко мне домой спешишь сама,
Сжимая своё зеркальце в кармане.
И губы твои твердые горят
Улыбкой, растворяющей укоры,
И в тишине целуешь наугад,
Не распахнув затянутые шторы.
Листочков клейких новый ренессанс,
Ленивая весенняя прохлада.
И дух сирени осыпает нас
Из твоего распахнутого сада.
Улыбки на тенистой стороне,
Цветы вовсю на площади раскрылись.
И что-то совершается во мне,
Вздувая то ли рожки, то ли крылья.
Май, 1980.
6
В словах застыл сумбур и страх.
Луна в колтунных волосах.
И взгляд картины за спиной
Моей играет головой.
Ты - сумасшедшая. И я.
Безумцы пляшут на полях.
Ты оставалась до утра.
Для шеи не было шнура.
Молва назавтра поползет.
Ведь не закроешь каждый рот.
И твой патриархальный дом
Смятенье поразит, как гром.
На вешалке твой плащ висит.
Меня от совести мутит.
И остаётся на столе
Продолговатой тени след.
И в грудь вонзается игла,
Лишь стоит встать из-за стола.
Апрель, 1980.
7
Ты на хрустальные ресницы
Вложи хрустальный огнемёт,
Чтобы раскручивались спицы,
Как к колесу вода течёт.
Чтобы, разлив крупицу соли,
Смешав её с теченьем вод,
Разлива обвести раздолье
И ослепительный восход.
И в океане той частицы,
В потоке падающих вод,
Как в холоде, где тают лица,
Хранить хрустальный огнемёт.
За тонкой призмой нервной грани
Пульсирующим эхом в мозг
Обыкновение таранить
И отменять леченье розг.
И, нестерпимо став незримым,
Не выраженным до конца,
Гореть, незримостью хранимым,
С сознаньем вечности творца.
Декабрь, 1979.
9
Не предназначенным напрасно
Мы лёгкий шёпот отдаём,
И, в дуновении опасном,
Мы тишины побеги рвём.
Так нежный трепет ожиданья
Стремится из души моей
В не пробуждённые лобзанья,
В лучистый синий свет ночей.
И дико хочется стремиться
К тому, что просит горячо,
В глуби сознания напиться
И опереться на плечо.
3 февраля, 1980.
12
Прошедшее - уже не чувство.
И то, что сделалось со мной,
Могу назвать одним лишь - "пусто".
А воздух - влажный и седой.
Но прошлое возродит храмы,
И в храмы можно заходить:
Как в опустевшие вигвамы
Вползает паутинки нить.
10 февраля, 1980.
19
Немецкие и польские князья
С евреями когда-то породнились.
И приняла их русская земля,
Перекрестив и сделав их своими.
И убаюкал православный люд
Неправославных трижды иноземцев,
И пригласил их судьями на суд,
Евреев, ляхов, и варяг, и немцев.
И стали мы по совести судить,
Не принимая взяток-подношений,
Своей любви вольфрамовую нить
Протаскивая сквозь вердиктов гений.
Не взяли мы за это ни гроша,
За эту тяжеленную работу.
Пришли другие, сели, не спеша,
Справляя свою славную субботу.
Расселись, позволенья не спросив,
Ограбили Россию, осмеяли,
И, нас в своем базаре растворив,
Лишили благонравия и стали.
Нас мантии лишили роковой,
Печали вековой, блаженных нимба,
И стали ими мы, а не собой,
И, к ужасу, застыла эта стигма.
Россию судят чуждые князья,
Вбивая ей под ногти иглы смело,
И нами прикрывая смрадный чад,
И алчность, и неправедное дело.
Май, 1980.
20
Я падре твой, я твой кюре.
Пришла исповедаться
Ты в храм сегодня на заре,
Поддерживая платье.
Другим казалась ты святой.
Но, грешницей считая
Себя, ты лобызала мой
Подол, не отпуская.
Прости меня, я согрешил,
Я осквернил святую,
Свой сан бездумно очернил,
Его пороча всуе.
Теперь замаливать свой грех
Придется мне до гроба,
Просить прощения у всех,
У мира и у Бога.
Май, 1980.
==================
===================
ЗАПИСИ НА СТЕКЛЕ
(цикл стихов)
Лев ГУНИН
ЗАВТРА
Ни вчера, ни сегодня не выжать ни капли из грёз.
Пересохли ручьи; выжег зной и траву, и деревья.
И шипит суховей отвратительно-тихо под нос,
И листает страницы и - вместе с Астреем - кочевья.
Нет в стеклянной пустыне ни капли, ни грамма воды,
И звенят, как висюльки, стеклянным шуршаньем песчинки,
И встает Стеклодув из барханов, из моря слюды,
И песок выдувает в неровные острые льдинки.
Неподвижные волны под кровью заката молчат,
И синеет, чернеет, желтеет сгустившийся сумрак,
И бежит по колючкам ватага худых чертенят,
И глазеет из сумрака полуреальная мумра.
По песчаным глазам, по громадному небу пустынь
Бродят мысли стеклянные, волю свою утверждая,
И белеет рассвет на просторах сыпучих простынь,
И встает Тишина, никуда больше не убегая.
Сентябрь, 1978.
КАТЕГОРИИ ДВА
Душа сильней, чем тело,
Должна быть у меня,
И только это смело
Оспаривать нельзя.
В одном я победитель,
Но и в краю канел
Как истины ценитель
Я должен быть умел.
А я, в душе сорвавшись,
И в пропасти скорбя,
Влачусь, как ангел павший,
В сосуд тоски трубя.
Как ангел-Искуситель,
Я Истину зову,
Но плоть одета в ситец,
А зов - всего лишь звук.
В глазах моих спонтанность.
В суфлерской будке - Змей.
И бледная туманность
Не может быть моей...
Когда резвей, чем надо,
Я за порог бегу, -
Ни раем и ни адом
Вернуться не смогу.
И, если, оступившись,
Я выбор подведу:
Тогда мой символ - вишня,
И мой предел - луккул.
Нет, я хочу быть смелым,
Я жажду ощутить:
Душа сильней, чем тело,
Должна у смертных быть.
Чтоб, выбрав непокорность,
Стоять, не уходить.
Тогда и бездне черной
Меня не победить.
Сентябрь, 1978.
СТЕКЛЯННЫЙ МАНУСКРИПТ
За стеклом салфетка прилипала
К чашке розовой, к фарфоровой зиме.
Осени конец или начало -
Братья по несчастью ей и мне.
Их в пейзаж фарфоровый всосало.
За окном прозрачный серый свет.
Семиглазый спрут мигает люстры.
Ничего на свете больше нет
Или есть - но раздавили фуры
На пути от станции к тюрьме.
Дождь рисует на стекле полоски,
Буквы новой атмосферы дня.
В них начала будущих пророчеств,
Семя судьб, волосинки огня,
Лица их, заклеенные скотчем.
Рукопись стеклянная реальней
Всех других, правдивей и точней
В совершенье экзистенциальном
И в обледенелости своей,
Воплощенной в переплет дуальный.
Медленно - и вверх - дыханья пар -
К небу поднимается стеклянность
Словно имманентная усталость
И пространства временного шар,
И конец, залепленный началом.
Сентябрь, 1978.
ОДИНОЧЕСТВО
Предновогодний праздничный мороз.
Мертвы витрины. Льдом покрыты скаты.
Кусок рекламы инеем порос.
Стоят дома, безмолвны и покаты.
И люди в окнах, где негромкий свет,
Своим уютом и теплом богаты.
У них тоски несбыточного нет,
И гнёт сочельника забот они вкушают.
А тут темно. Автобуса все ждут.
Замёрзли все. Воротники подняты.
Их лица больно иглы стужи жгут.
И белый снег - как ёлочная вата.
Дежурный магазин ещё открыт.
Там двери хлопают: тепло и в отдаленье.
Там - льдом весь переплёт стекла покрыт.
Фигуры чернь. Сквозь иней света звенья...
И я один. Не нужный никому.
Совсем один в своей бездомной коме.
Их интересов больше не пойму,
И нет забот, всегда таких знакомых.
Заиндевелый столб. Под ним туман клубится
Из люка чёрного. Сквозь окна - влажный след.
Кому ещё в такую ночь не спится?
Кому пристанища - или покоя - нет?
Рекламы луч мигает лентой красной.
В такой мороз он необычно пуст.
Повсюду снег. Клубится пар бесстрастный
И облачком уносится из уст.
В домах, где собирательность зачата,
Горящих ёлок полнозначный мир.
И странный звон - как голубая вата -
В обёртках этих тысячей квартир.
Дотронуться до формулы рукою,
До кода их спокойствия и грёз
Так просто - кажется, - но тронут он не мною,
И волны изнутри идут вразнос.
Всё без меня давно в окне согрето
Дыханьем чьим-то. Мне там места нет.
Мне некому отдать кусочек лета,
И в нём не для меня горит багет.
Воротники. И руки. Скрип подошв.
Троллейбусов голубоватый свет.
И взрыв разъединения непрошен.
И проплывают лица в тишине.
И потолки - и люстры в этих окнах,
Где свет горит, где иней на стекле.
И горсть таких, как я, на остановках.
Они видны, как руки на столе.
И будет - завтра - новое "двенадцать".
Всё обернётся. Всё начнут опять.
И только я останусь тем вчерашним,
Не сделав шаг, чтобы с него начать.
Декабрь, 1978.
АБСТРАКТ
Как ночь шикарна. Как она полна!
Косые тени ткут узор на стенах.
И в перекрестье краска их черна,
Как кровь черна в налитых кровью венах.
Колеблются кусочки игл-теней -
Застывших листьев блики-отраженья.
И мир пятнистый кажется длинней,
Вместивший это каждое движенье.
Страна эта зовётся полутьмой.
В ней можно жить как в освещённом мире.
И вьются, вьются тени надо мной:
Полосками, кружками - уже, шире.
Дорожки брызг. Их много. И собой
Они ведут, хохочут, задевают.
И проведут по целому канвой,
И вниз по освещённостям сбегают.
Шикарность эта слеплена полней
И равноценней острого томленья -
Тому цветку, что кажется нежней,
Но в самом деле прячет сожаленье.
Кроссворды линий, ребусы теней,
Клубки полосок бледности различной
Перетекают в губчатых коней,
В октауров и розовых актиний.
Их пряность неосознанно дрожит
В искусственном и хрупком бледном свете.
И пёстрый ангел дленья состоит
Из фонарей, что гроздьями в пикете.
Январь, 1979.
ПОКУШЕНИЕ
написано в больнице после избиения
во время вторжения Китая во Вьетнам
трибун неугомонный пойман чернью
за критику квартального патрона
и вкус расправы в воздухе носился
исходом неминуемым и своим
но выскользнул бедняга из ловушки
остался жив - хотя и изувечен
и в термах он залечивает раны
под плиткою от пара запотевшей
тем временем империя другая
свои опять показывает зубы
и в тайной связи мировых событий
сие не в стороне от нападенья
так малое цепляет за большое
как шестерёнки сцеплены в машине
и движется она на край обрыва
не ведая что в пропасть упадёт
Февраль, 1979. Бобруйск.
* * *
В голубых глазах твоих
Нету места для двоих,
В них обычная стена -
Синева-голубизна.
В них колышутся цветы
Нереальной красоты.
В них колышется испуг
Словно сердце - тук-тук-тук.
В синеве - твоих глазах -
Спит признаний вечный страх.
А высокий этот лоб
Словно чувств опасных гроб.
Из копны твоих волос
Можно пить значенье рос.
Но другому в жизни ты
Не подаришь теплоты.
Эти губы как печать.
Губы можно целовать.
Но, как в локонах висок,
В них опасный холодок.
Ты останешься черства,
Хоть в огне твои слова.
В голубых глазах твоих
Нету места для двоих.
В синеве твоих очей
Мрак заснеженных полей,
И под знаком летних рос
Места нет в тебе для слёз.
Ты не сможешь дать тепла.
Хоть в тебе моя стрела.
В тишине твоих очей
Только лунный блеск морей.
И повсюду для тебя
Нет того, что ждут любя;
В голубых глазах твоих
Нету места для двоих.
Июнь,1979. Вильнюс-Жлобин.
Карасёву
Мише
Кто может, кто знает, кто хочет?
Кто будет фактуру ценить?..
У тех не достанет и мочи...
У этих нечестная прыть...
А в общем-то определяет
Не сумма усилий, а стать,
И не от орла не бывает
Орлят, обречённых летать...
И, блудного брата чураясь,
Ты родственной крови бежишь,
Но время нас всех рассчитает:
Где явный талант, где вертиж...
Искусственных водохранилищ
И чистых соплей, как слеза,
Итак предостаточно в мире,
А будничность - не кинозал.
Спасибо, что впрягся в оглобли,
Мой воз потащив навсегда,
Но кто отплатить тебе сможет,
Раз я не смогу никогда?
Сентябрь, 1979.
Михаилу Аксельроду
- Ты проник в сердцевину наследий,
В целевые года, и туда,
Где рассеялся образ нетленный
И в каком растворилась звезда.
Год за годом, певец настроений,
Ты выпрашивал образ и зной
За скупые страницы нетлений
И за всех, осуждённых тобой.
И куда ни протягивал руки -
Там остался невыблекший след
Из скупой и безумной поруки,
И шуршания шин и газет.
Но тебя не оставят в покое.
Ты уже не - один. И - тогда
Ты утратишь зерно дорогое,
Что тебе подарила звезда.
Но на миг - ослепительным эхом
Ты увидишь оседлость и свет, -
Так наделы считают по вехам:
тот итог или даже ответ.
И, уже растворяясь во мраке,
Ты промолвишь, страдая, тогда:
Я не верю в лучистые враки..
Все уйдёт. Этот миг -навсегда.
Июнь, 1979.
* * *
За ухом еле видимый разрез
скрывает он - чужого мира Крез,
с торговой прибыв миссией сюда
с планеты Нет или с планеты Да.
И шрам его - холодный, как слюда.
Его глаза за стёклами очков
мертвы, как рыбьи в пальцах моряков.
В них тучи цифр, но лишь "один" и "ноль"
реальны, как для нас реальна боль.
Пронизан он бесплотностью, как моль.
Никто не знает, что он продает.
Никто не знает, что он покупает.
Но в страхе расступается народ,
когда он вниз по лестнице шагает,
он - мрачный и опасный звездочет.
И только ростовщик, банкир и кат
в его дверях услужливо стоят,
его в гондоле золотой везут
на Пьяццо; там выходят и идут
до Loggia под Часами, - и назад.
И, под Минервой стоя вчетвером,
они подносят к горлу влажный ком,
и к Башне руки тянут в тишине,
где Вздохов Мост сияет как венец.
И шепчутся они между собой,
и чертят знаки в небе под Луной...
Июль, 1979.
ЗАПИСИ НА СТЕКЛЕ
я пишу на стекле: всё же лучше чем в стол
души так же прозрачны как это стекло
и писать я не брошу всем сукам назло
только сам я решу - не решу
ветер зависти вновь задувает свечу
козней тайных прилив - и тогда я молчу
а вам всем за совет обратиться к врачу
благодарствую - зла не держу
в обнажённых кварталах то зной то пурга
за стеклом так легко не увидеть врага
жизнь вошла - но не всюду - в свои берега
я на них как приблудный вишу
умным всем хватким всем ладным всем мой привет
пусть для них догорает искусственный свет
и в конце пусть за всё они держат ответ
ну а я ни о чём не прошу...
Июль, 1979.
РАССТОЯНИЯ
От руки до груди от груди до пупка:
это мерку снимает чужая рука;
этой мерки абрис улетит в небеса,
развернув наверху вместо звезд телеса
Изощренность любви не приемлет оков -
не докажешь в словах, что сигнал был таков.
И под спудом оков затаилась тоска
на открытой тропе - не для глаз, просто так
Соизмерить акцент не дано никогда.
В этом мире нет рук, чтобы выйти за "да".
И концов наших чувств в нем не совместить.
И самими собой нам не жить и не быть....
Август, 1979.
=================
Лев ГУНИН
ИЗ
СБОРНИКА
стихов 1980
года
«ЦИФЕРБЛАТ МОЙ ЖИЗНИ»
===========================
ЦИФЕРБЛАТ МОЕЙ ЖИЗНИ
книга стихов 1980 года
*
* *
Мне трудно верить. Но возможно всё.
Хоть тождество непрочно в настроенье.
Слепую радость подсветлить дано
Всесильным тактом в ветреном мгновенье.
И этих чувств широкое окно!
Щемящая награда слов на губы!
Так не было и долго, и давно,
Но только вновь стремит, и сердце любит.
И так нестись. Не думать ни о чём.
И в заповедник жизни отдаваться.
И только знать, что пение есть дом,
И чуждых слов намеренно чураться.
И открывать. И место знать души.
Огромным и надеянно открытым.
Всю радость брызг. И пенно заглушить
Сомнения житейским монолитом.
И э т о т миг, как много тех, других,
Больших и малых, ярких, настоящих,
Повсюду мчится лётом звёзд сквозь стих,
И обнадёжит в сень добра вводящих.
И за престолом сущности земной
Есть мир иной, который недоступен.
Его прозрачный целотонный строй
Отдельно поражает нас и вкупе.
И высота, которой не настичь,
Лишь для меня поёт его началом,
И голубая, розовая нить
Прозрачным холодком из недр кристалла.
20 февраля 1980. Бобруйск.
*
* *
проникнуть в прошлые века,
в то, что почти не уловимо:
как будто тонкая рука
откинула вуаль незримо,
и, на исходе этих дней,
зачесанный под вату неба,
вкусить чуть талый штрих бровей
и твердь весны дневного хлеба:
то значит - просто ощутить,
что было в не живущем мире,
и - вдруг - в награду получить
внезапный облик вполэфирный,
и в отражении стекла,
нелепым, солнечным, живущим,
увидеть тонкий штрих светла,
нацеленным и в сердце бьющим.
Март, I980.
КОМНАТЕ МОЕГО БРАТА
Ты здесь захочешь подражать -
как будто всё ещё возможно
поддаться праву угасать
и заговаривать несложно.
И незабвения волной
летит, не в силах отделиться,
непокорения прибой
и верность праву не разбиться.
Но здесь чужое дней и рук
тебе не даст остановиться,
как будто бережный испуг
в тебе под кожей станет биться.
И в расслоение упасть
тебе не даст, и оступиться
тобой не встреченная страсть,
тобой не виденные лица.
Чтобы совсем уже в другом,
не сверенном и незнакомом,
сказать нечаянно о том,
гораздо высшем и влекомом.
Февраль,
1980.
ОБРАЗ
Воронье карканье над кронами дубов
Разносится в пространстве сизокрылом.
На мёртвых листьях несколько листов -
Ещё живых - дрожат в луче застылом.
На чёрных ветках беличьи следы.
На колее, как штрих, охапка сена.
И тёмный круг обветренной воды
Черён холодной глубиной осенней.
Март, 1980.
МЕТРОЛОЛЬСКАЯ НОЧЬ
Испепелённый небосвод
Повис безмолвною луною,
И время будто не течет -
Остановившись надо мною.
И диск, повивший в пустоте
Округлой правдой равнозначной,
Ведёт дорожку к высоте,
Для всех и всюду однозначной.
Вдали разбросаны огни
Огромных зданий и проспектов.
Там люди в окнах; и они
Придатком планов и проектов.
И так условно одинок
На фоне окон их блестящих
Мой дом, мой маленький мирок,
И этот звук часов стучащих.
И мне так странно далеки,
Светящиеся в этой дали,
Тех светлых зданий огоньки
Сквозь флер покрывшей их вуали.
И ночь, расправив те стежки -
Далёкой радости как будто, -
Расслаивает огоньки
И их в окне развесит круто.
И так условна и черства
Их правда скопленности мглистой,
Что даже в длинные слова
Ей целой враз не уместиться.
И, среди сотен взглядов их,
Мерцающих сквозь отдаленье,
Так одинок мой робкий стих
И э т о робкое томленье.
И расстоянье и эфир
Несут вуаль и грусть мирскую,
И мрак струит из пор квартир
Тоску и скученность людскую.
И в час, когда растает он,
Уйдёт безмолвным в час рассвета,
Останется лишь тихий звон,
И всё исчезнет. Даже это.
Март, 1980.
*
* *
Тигрицей печальная песнь проползёт.
"Вчера" и "сейчас" позолоченных струн.
И тень - словно синяя туча - прядёт.
В сознанье мифический зреет типун.
Приходно-расходным растёт полукруг
играющих связей и смелых миров:
и мраморным хрястцем белеющих рук,
и синей отверстностью сказанных слов.
Шершавостью мыслей сквозит суета
в отвесных прожилках дыханья и стен.
И как нарушитель закона и та -
трилистник, себя не дающий взамен.
Задумчивой каплей тоска упадёт.
И время такой же, но крупной, вдали.
И в тюлевых складках меха выдаёт
такой домисильный ворсистый тайник.
И камнем упасть размельчённая суть.
Откроя глаза. И страниц шелестят.
И стрелы часов так вонзаются в грудь.
Но ты не смотри: ведь о н а не подряд.
Март, 1980.
*
* *
Красные трактора работают в поле,
Одинокие среди огрома пространства
До тех небольших домиков
почти до самого горизонта.
Дым из дальних дворов поднимается кверху,
И стоячая вода в рытвинах и колдобинах
Голубыми глазами смотрится в небо.
Облака, многоэтажные, плывущие
в синеватом эфире,
Висят над зелёными зубьями леса,
И жирные коровы с пятнами на боках
толстыми шеями
навозными копытами
Одиноко бредут
среди опрокинутого лазурного поля.
Апрель, 1980.
СОРАЗМЕРНОСТИ
На часах моей жизни ещё два.
Как ножи, передвигаются стрелки мгновений.
Между их лезвиями моя жизнь.
Она оборвется, когда обе стрелки сойдутся на цифре
д
в
е
н
а
д
ц
т
ь.
А мгновения ползут медленней или быстрей;
Иль замирают, или обращаются в минуты.
Их длина зависит от величины
Скачков потрясений и несчастий,
И моей (собственной) неисправимой вины.
Неравномерность и постоянство
В этих гложущих время скачках.
И то, что придет за безвременьем,
И долг, сознательно исполняемый мной.
И то приближение розой пустоты,
И створки раковин, защемившие душу:
Что о н и значат по отношению к НИЧТО в о о б
щ е,
К тому великому, что поглочено бездной Времени?
Я лишь часть в этих огромных, безжизненных;
В этих зажимающих душу тисках.
Как соотнести часть и целое - не измеримое?
И то окно, плотно и холодно чернеющее в тумане
И вторым гребным винтом раздвигающее чрево пучины,
И растягивающее, как две стрелки, ещё не прошедшие половины.
Май, 1980.
* * *
Мужчина средних лет,
с плащом на руке и медалями на груди,
которого я никогда не видел,
пропел сегодня в подъезде мотив из моей песни.
- (Где им слышанную?.. /или же он слышал, как её пел я?) -
И это было наградой за пережитые муки,
за
отчаянье и штиль на жизненном море,
За то, что я остался собой и выдержал испытанья.
Он сел, закурил
(Дым его сигареты смешался
с дымом моих мыслей)
и вторично пропел ту же фразу.
Возникли в звуках
образы-сопряжения
в разных глазах
за ударами полдня
в беспределе лучей.
Такие же простые и понятные мне,
как
привычно-знакомые для него,
хотя, может быть, и не такие ему,
ему и его поколенью.
9 мая, 1980.
*
* *
Кончается завод часов,
и стрелки, может, скоро станут,
и только мысли не устанут,
как гирьки сказочных весов.
И округляется окружность.
И в ней к бедру бедро летит.
А в сердце нужная ненужность,
и пенье где-то тарахтит....
А ход пружины - распрямляясь.
И в мире нету уголка,
где, спрятавшись и укрываясь,
возможно избежать толчка.
И нет минут, и нет мгновений,
в которых можно изменять
невидимые знаки тленья
и дроби злаковых задач.
Так в твердом хаосе усталом
возможно веру обрести.
Но все равно лишь не начало.
Его ничем не обратить.
20 мая, 1980.
*
* *
пришёл шикарный месяц май
так лай же ты от счастья лай
лай-лай лай-лай ля-ля ля-ля
ах как везде цветет земля
построим счастье мы кругом
и всем так будет хорошо
работа дружно закипит
сирень цветёт весна звенит
раскрылись почки до утра
неугомонна детвора
нас согревает нежный май
и слышится народный лай
так руку ты ж мою лизни
твои глаза - две полыньи
и счастью преданность твоя
вопит и льется как струя
а я ленив я трутень сна
осоловелый с бодуна
и с Бодуином и козлом
бодаюсь к счастью напролом
и лень мне к счастью не даёт
идти как лающий народ
Май, 1980.
*
* *
Старый меч, весь в зазубринах ржавых,
Дохлой рыбой лежит на столе,
В нём нездешние, древние травы,
Или кровь на зелёном седле.
Кровь и ржа друг на друга похожи,
В этом мире они близнецы,
Не случайно за стенами кожи
Клетки крови уже не жильцы.
Как и кровь, эта ржа истекает
Из металла наружу, вовне,
И молекулы медленно тают,
Умирая впотьмах, как во сне.
Алхимической формулой старой
Кровь и ржу удавалось смешать
В колбе тайных засад в дортуарах,
И в другой, под названием "рать".
И горит метафизикой страшной
На мече буро-красная слизь,
Затвердев этой коркой вчерашней,
Что сегодняшней смерти абрис.
Май, 1980.
*
* *
И смысл слов - изменчивых движений,
Как выгиб обнажённого плеча,
Напоминает трепет дуновений,
И тени ликов, бледных, как свеча.
Ресницами прижав безмолвно стружки
Невидимых, неслыханных вещей,
Он держит и несёт очки за дужки
Молчальным эхом памяти моей.
И в хрупкости, бесплотности мгновений
Безвременного времени часов
Лазейка есть, что, в эры потрясений
Ведёт туда, где схрон есть и засов.
И в каждом времени - и страшном, и великом, -
Есть потайная комната миров.
В ней только быт, что смоет все улики,
Что схоронит от палачей-козлов.
И вот уже ("в который раз"!) на дне
Весь цвет земли тождественно прекрасен,
И ключик на парче или атласе
От комнаты, от нимфы - только мне.
Но то, что всё же не принадлежит
Тебе и мне, не будет избавленьем,
Не потчует нас ласково вареньем,
И за столом тебя не пристыдит.
И за чужим не спрятаться плечом,
В чужую ЖИЗНЬ не влезть и не примерить,
И только тот, кто здесь живет живьем,
Достоин потайной волшебной двери.
И снова мир окажется другим,
И снова каждый выгиб повторяем,
И только волны, отражая дым,
Растаяв, словно дым, уйдут, растают.
Май, 1980. Минск.
* * *
Changes
were around,
I was
within.
Blue shadow of conspiracy laid on wet swallow
of shoulders.
And the sun was as relentless
as a coroner.
July, 1980. Bobruisk.
Лене БРЕЗАНОВСКОМУ
и
Лене
ПОЛЯКОВУ
Во дворе, за окном, всё звучит детский смех.
Эта ночь полотном замерла не для всех.
Скрип колес подтвердит, что не всё - тишина,
И, со смехом, влетит он в квадратик окна.
И мгновенья скользят, словно дождь над водой.
Но ты - здесь, а не там.
Там - закат грозовой.
Там - луча истонченье, там - в окнах надрыв,
Там - луна над травой, как сиреневый взрыв.
И, свой слух тишиной промокнув, промочив,
Ты становишься чище - пока только ты.
И, нездешним огнем отмеряя миры,
Молчаливый звонарь купола отделил.
Этот сон или грусть, отделяя свой путь,
Должен эру за день незаметно вернуть.
И звучит за окном и листвой шелестит
То, что жадной стрелой из разлома летит.
И тревожит опять самолётами гул.
И стопу опирает о вычурный стул.
И в просмотре его хочешь купол открыть:
Что дошёл до окна - и не мог отступить.
Июнь, 1980. Одесса.
*
* *
Валере КНОДЕЛЮ
Из пограничных
состояний
В простую
плоскость этих дней
Летит, минуя
расстоянья,
Явленье памяти моей.
И, закрывая взор от раны,
В моих глазах
встают ясней
Неистовые
барабаны
Других - не тех -
минувших дней.
И - райским
пухом смяв погоны
Невидимо-неслышных грёз, -
Колышется (как в
дождь - знамена),
Всё то, что я
когда-то нёс.
И - между звоном
колебанья
И хрупким сном
небытия -
Останется печаль
признанья,
Останется тоска моя.
И гроздь
законной половины,
Как гвоздь,
забитая в кулак
До выяснения
причины,
Что распадается
и как,
В ладони будет
долговечно
Фрагментом
чуждого торчать,
Непоправимостью
конечной
И невозможностью
понять.
Но нам чураться
не пристало:
Мы все с
отверстием в руке:
Как плотник - с
топором.
Как всадник -
С мечом, в железном колпаке.
И это всех
предназначенье,
И так оно всегда
верней
Добыть
очерченное зренье,
Стать кем-то, жить на корке дней.
И отмеряем
каждым шагом
Раздельноклеточный у них
Мир сталеваров и завмагов,
Врачей, гадалок
и портных.
Июль, 1980. Одесса
ЗИНГШПИЛЬ
ненастоящие лобзанья
пастушки в розовом кругу
искусственные умиранья
и влас барашки на лугу
игривость или шаловливость
надуты губки вздёрнут нос
желанья противоречивы
на фоне буклей или кос
и ждут жеманные признанья
суфлёра шепота и слёз
и смех задержан до свиданья
а поцелуй - апофеоз
Июль, 1980. Львов.
КРИК
закатив глаза
выбегает за
полотно вагон
в магазин-загон
подоткнув подол
девка моет пол
под дождём из пчел
под свеченьем зол
за хребет схватив
десять тысяч див
богатырь несёт
свой в ломбард живот
и в окне слеза
ставит паруса
и плывет одна
куда глядят глаза
Июль, 1980. Одесса
* * *
затихло всё
в траве стоит луна
на водопое ночи под наклоном
и небо - продырявлено - без дна
и не блестит большой звезды кулоном
весь город - ухом к морю - чуть бурчит
во сне в депо трамваем или конкой
и ржавый нож в спине его торчит
вибрируя от ветра звонко-звонко
вельмож французских лестницы в чаду
тумана водевильного и лепры
и Пушкин свою лиру рвёт в бреду
безвестной переправы через Днепр
Мицкевич этот город не узнал
не в запустенье а в перерожденье
и спит Привоз похожий на причал
и стонет морем злой усатый гений
Август, 1980. Одесса
*
* *
Лене Веригиной
за поворотом летнего шоссе,
за трассой отороченного взгляда
открылась невесомая отрада,
и солнца луч куда-то в землю сел.
и руки загорелые, скользнув
по шее к выпирающей ключице,
мгновенно всколыхнули эти лица,
в сознанья толще память всколыхнув.
невидимые, дьявольские трели,
забвение, обещанное вдруг,
магический свой очертили круг,
и нас двоих в него втянуть сумели.
и новые размеры рук и ног,
чужая данность, тайные движенья
собою все наполнили мгновенья,
разбередив сознания порог.
и раздвижное марево стволов,
и листья разомлевшего подлеска
в сознанье к нам закидывали леску,
богатый унося с собой улов.
Сентябрь, 1980.
*
* *
Во сне ломается заслон,
И подсознание трепещет,
И взорами немыми хлещет,
И пробивается сквозь сон.
И мозг общается во сне
С другими разумами спящих,
Неподотчётных и лежащих,
И растворённых в тишине.
И, может быть, что где-то там,
В дали слоистой и саднящей,
Раскрепощённый и летящий,
Я сердце хрупкое отдам.
Сентябрь, 1980.
* * *
Казённый дом и дальняя дорога:
цыганка нагадала по руке;
а наяву - супруга-недотрога
в сапожках на высоком каблуке.
По картам будет тройка удалая
зазнобу по оврагам увозить,
а в жизни - красотуля молодая
в любовницах: "усё як мае быць".
Пророчат карты скорую разлуку,
а наяву: приедет погостить
мамуля, и, гостя, подарит внуку
от деда "Яву" - чтобы не тужить.
Лишь по ночам, когда он засыпает,
другие открываются глаза,
его двойник любимую теряет,
гнетет его кручина, жжёт слеза.
Завистником напрасно оклеветан,
сидит в Бутырке, милую зовя,
и плачет его мать Елизавета,
и дед его кручинится, Иван.
Когда же утро снова отдаляет
того, кто, невиновный, пострадал,
чиновник, просыпаясь, сам не знает,
зачем во сне он маму Лизой звал.
И почему тоска его заела,
и дом не мил, и тачка не мила,
и почему рука его вспотела,
когда он, как ведётся, взятку брал.
И, проезжая мимо Патриарших,
он видел девы грустной бледный лик,
и безотчетно становился старше,
и мысленно сигал под грузовик.
Сентябрь, 1980. Москва.
*
* *
За холодами оттепель придет,
как стража за вчерашним подсудимым,
и за невзгодами удачи звёздный хвост
покажется сквозь чёрные глубины.
Сегодня плачут под стопой царей
империей зажатые народы,
а завтра будут сами палачей
рождать, и править, подавив свободы.
И вытащит, как из колоды карт,
судьба других монархов и тиранов,
времён потоки обратив назад,
уничтожая гроздья прежних планов.
И колесо Фортуны повернёт
опять к баронам, кандалы кующим,
и крепостное рабство им вернёт,
и смердов, беззащитных ещё пуще.
И нынешние путы несвобод
покажутся свободами потомкам,
и Человек сам в рабство попадет
к машинам, ставшим новой властью громкой.
Сентябрь, 1980.
*
* *
Растёт из бездны голубой
Немая твердь огня.
Во тьме шевелятся сырой
Слова и эхо дня.
Крест-накрест руки погрузив
В сырую пустоту,
Крадётся золотой отлив,
Став эхом на мосту.
Став словом на златой черте,
Подбитый мехом звук,
Не согревает на шесте
И не облегчит мук.
Но так согреет и пленит,
Отдавшись, всем, чем есть,
То, что надеждой осенит,
И скажет, где присесть.
И, словно тела теплота
И нежности порыв,
Отдаст невидимая, т а,
Себя, в заботу влив.
И станет радость вдруг темней,
А счастье глубоко,
И голубой бумажный змей
Порхает высоко...
Октябрь, 1980.
С. В.
А этот холод согревать
Не может душу мне,
И отчуждение опять
Колышет это "не".
В примёрзших пальцах пустоты,
Оторванный от всех,
Я, среди спящей высоты,
Лелею жуткий смех.
И мне согреться с кем-нибудь
Та малость не даёт,
Что в черноте, как ветра муть,
В моём нутре живёт.
Тут все вокруг отчуждены,
Оторваны от всех,
И потому ещё нужны
Друг другу в темноте.
А я продолжить не смогу
Сближение своё,
И сам себе в душе я лгу,
Отринув от неё.
В трамвае медленном трясясь,
Мы оба: трут и трут,
Не вспыхнуть, не переродясь;
Два минуса не лгут.
И я потом себя терзать
Укором не устав,
Об этом буду вспоминать:
Как перед дверью став,
Мы оба были, как во сне,
И ты во мне ж д а л а.
Но я отнял порыв от "не",
Как сердце от тепла.
3 ноября, 1980. Минск.
*
* *
Смотреть в зажжённое окно...
И вздох в глазах ловить чуть слышный.
Мне в этом мире - всё равно.
Но ты - нездешний, в чём-то лишний...
И ты, осенняя беда!
И эта зимняя надгробность!
И в этом вздохе - неспособность.
И в том - опять всё то же "да".
И за обвалом тишины
Всё те же звуки - но иначе!
Хочу смотреть все те же сны,
Хочу лететь к одной удаче!
И там, за дверью, глубоко, -
Где вздох упрятан долговечный,
Скребётся кошкой человечный,
Один на сотни мыслей, скол.
23 ноября, I980.
* * *
Запах канифоли и трухи.
Шкаф, пронафталиненный прабабкой.
Луковой, прозрачной шелухи
На паркете жёлтая заварка.
Во дворе надсадно брешет пес,
Будто бы учуяв пах медведя,
И копытца вывалянных коз
Оставляют барельеф в наследье.
Всё, как было двести лет назад.
Жизнь прошла, но мир не изменила.
И глаза сквозь зеркала глядят,
Видя ту, что жизнь свою отжила.
Он уйдет, не причинив вреда
Дому и державе, и планете.
Все они уходят без следа,
Руку отпуская словно дети.
А тираны мёртвые живут
В головах и в памяти живущих,
И веками терпеливо ждут
Той эпохи из гробов встающих.
23 ноября, 1980.
Евгению Эльперу
ПОРТРЕТ ДРУГА
В метаболической узде,
Скрестив понятья "даль" и "Дали",
На внешней плоскости реалий
Ты корку тонкую одел.
И, хоть тех мнущихся часов
Ты не выращивал подспудно,
Но будет очень, очень трудно
Руке - с коростой - без оков.
И, вынув сердце из груди -
Как челюсть вынимает старец -
Ты - и мифический страдалец,
И - Елисейский сталактит
В одновременности и врозь,
И сердце бьётся параллельно,
И в мир и в мозг воткнута ось
С налётом правды бесприцельной;
И сердце там, где сердце е с т ь,
И, холодком, от подбородка,
И в этой мере есть ты весь.
Слышна за ней твоя походка.
И в сонме мечущихся фей
В тебе начертанность скрижали,
Ты - Образ Сальвадора Дали
С Могучей Вечностью Дюфе,
Декабрь, 1980. Минск.
*
* *
Скажи, Старик, зачем живём?
На этой глади бестелесной
Нам стало холодно и тесно,
И не согреться нам вдвоём.
И в вихре кружащих испарин... -
- Нет, мир твой сказочно отчаен!
А погибает тот и в том,
Кто в страшном холоде пустом.
Моя душа полна печали,
И, среди этой пустоты,
Я так же сказочно отчаен
В своей душе, как в мире ты.
- Но ты скажи, какая мгла
На этой улице иглистой,
И в сфере сказочной и чистой
Какая пущена стрела?
И предал кто послушный зов,
Любви чарующую силу,
А мир, который бросил: "милый",
Разбил затем осколки снов...
- Нет, ты вдохни тот вдохновенный.
Тот голос, тот блестящий пир,
Простор, седой, благословенный,
И воздух чистый, и эфир...
И в том спокойно-мудром мире
И в вечно..: бдении крутом
Забудь хоть временно о т о м,
И древо жизни сделай лирой.
- Скажи, Старик, зачем живём?
Декабрь, 1980.
*
* *
Воскресные часы длинны,
И бьётся сердце; не устало
Ещё другой величины
В тиши отстукивать начало.
И тени долгие бледны.
Воскресный полдень угасает.
И свет дневной ещё вплывает
В проём окна со стороны.
Белы подушки, и гардина
Вуалью зиждется в окне.
Бывай, знакомая картина
На мягком, застеклённом дне.
Декабрь, I980.
* *
*
Дымится мокрый панцирь мостовой.
Теплее стало к вечеру. Сереет.
На улице - как будто свет иной.
На самом деле - это тьма, как шея.
Подкрашивает
воздуха раствор
Идущий вечер синькой
хозтоварной,
Полощет простынь неба, и топор
Подмешивает в щебень тротуарный.
А вид домов с их стенами похож
На кучку утрамбованной щебёнки,
И окна - точно как провалы лож -
Чернеют среди долек ветра тонких.
Чернеют ветви вязи кривизной,
Витиеватой росписью. Чернеют,
Чуть-чуть дрожа поверхностью живой,
На еле зримом фоне индевея.
Вновь новый год,
невидимый рубеж,
Что приближает
пальцы к изголовью,
Касается развешенных одежд,
И раны посыпает свежей солью.
Его прикосновенье на щеке
Ощупывают пальцы: это слёзы,
И так прозрачен воздух в декабре,
Как только в марте. Между ними - грозы.
Во всем дворе,
на
улице - везде -
Нет ни души.
И
вечер засыпает
На собственных
коленях, как в узде,
К сам себя
колышет и качает.
Декабрь, 1980.
=============================
Лев ГУНИН
АРАБЕСКИ
(или НАЧАЛО-2)
сборник
стихов
НАЧАЛО
Не первое - но, всё-таки, крыло.
Не птеродактиль, но летит назло
Чужой тоски бичующему глазу.
Такой земной, такой небесный сразу.
И нечем возместить его потерь.
Но каждый раз его зовут теперь.
На покрывале солнечной тоски
Танцуют разноцветные жучки
Открытий непрерывного начала.
И токи всё плывут - от покрывала,
Перетекая в длинные звонки
И рея от начала до начала.
И от дворцов придуманных идёт
Какой-то импульс тех, кто в них роится,
И вновь ночами тот же образ снится,
И вновь - сначала тот же хоровод.
Январь, 1981. Санкт-Петербург.
РИГОЛЕТТО
Моя Печаль не продаётся,
И вам за деньги не купить
Того, кто вам в лицо смеётся,
Вам, обожающим шутить.
Дворцов сословные химеры,
Князья, возлюбленные Злом,
Во всём вы не познали меры,
Во всём идете напролом.
Вы шутники, вы и убийцы,
Злодеи с кровью на руках,
Коварства тень на ваших лицах,
И слово чёрта на устах.
Дворцы, прибежище порока,
Придворной грязи суета,
Вы просто желоба для стока,
Вы басурмане без креста.
Шутов отвага, благородство,
Великодушие, любовь
Двором карается не просто,
А за отсутствие клыков.
Открытый нрав и человечность
Для вас примета шутовства,
Интриги ваши, ваши речи
Не чувств, а желчи кружева.
И каждый шут для вас сердечен,
И каждый смелый рыцарь - шут,
Не зря у вас есть две предтечи:
Убит в Сенате Брутом Брут.
Убийцу Цезаря-тирана
Не обзовёте вы шутом,
И ваша спящая охрана
Вполне наслышана о том.
Крадется ваша смерть в потемках,
И не останется от вас
Ни жеста, ни приметы ломкой,
Ни вида на иконостас.
Февраль, 1981. Минск.
ЛЕНИНГРАД
Мосты застыли с фонарями вместе,
И Невка льет себя, каналом русло сжав.
Венецианских адресов реестрик
в бумажнике - почти родства устав.
Но здесь не юг, а север. Наклонённо
стоят дома. И странно тяжелы
колонны Биржи. И державен конный
Петр на громаде вековой скалы.
На водной глади нет заметок ясных.
Ей снятся стеариновые сны.
С мостов слетает эхо дней атласных
и брызг-смятений: эхо кривизны.
Трамваи жёлтые почти бесшумно ездят,
блестя отлакированно и мчась.
Высокий холодок в двойных подъездах.
А на снегу - следов колес наезды.
Ветвей пушисто-лаковая вязь.
Вот рыбный магазин. Его витрина.
(Где Невский с Рубинштейна улеглись).
Под тяжестью блестят Атлантов спины.
Мосты над белою еще рекой сошлись.
Дворы проникнуты какой-то новой вестью,
и лестницы кивают на виду.
С надеждой новой в ласковых предместьях
и с шорохом летят коньки по льду.
На Невском бары, театры, кинотеатры.
Литейный мост проталкивает люд.
И шёпот горячит полупонятный,
и кровь тревожит города испуг.
Март, 1981. Санкт-Петербург.
НЕ...
не угольное золото шагов
и не стрела на бархатном атласе
в забвении о предпоследнем часе
в забвении о холоде веков
но та святая боль что не прошла
что гложет тело душу защищая
и (словно арбалетная игла)
в полёте мир грядущего пронзает
и - может - слово скажет и о том
безвинном ожидаемом что лечит
но все равно в неведенье своем
своей безумной силой искалечит.
Февраль, 1981.
В ЧЕТЫРЕ
В четыре нет зажжённых окон во дворе.
И мир молчит, не зная сам об этом.
На крышах снег... Белеет.... В феврале
такая тишь всегда перед рассветом.
Ещё не утро. Но уже не ночь.
Гудит далёким гулом на заводах
неясно что. И хочется помочь
ему тогда - чтоб разродилось что-то.
Горят подъездов змейки и огни
дорожных знаков, что напоминают:
вы в этом мире, люди, не одни,
и ваши слуги вас пересекают -
за вашим взглядом. Высится труба.
И белый дым сереет в отдаленье.
Под ним балконы медленно скорбят
о том, что не заполнили движенья.
Вот - первое - одно - окно зажглось
внизу, под деревом. Сквозь веток обрамленье
желтея,
в чёрном прочертило ось,
снаружи дав огранку светотени.
В проходе меж домами со двора
светлеют стены. Там отсвет фонарный.
И нас не обласкает мир с утра.
И мы его не приласкаем чары.
Февраль, 1981.
* * *
НЕ ностальгия - НЕТ но боль
от полувздернутого эха
давно обглоданного смеха
или как давняя мозоль
та меланхолия и веха
и каблуков аэрозоль
И в дикой сути расстоянья
сокрыта поросль страданья
сокрыта давняя любовь
как в сонной вере в обещанья -
то что теперь волнует кровь -
святой страдалицей прощанья
застыла тягостная новь
Февраль, 1981.
* * *
Нам трудно жить. Но мы не виноваты,
что в бешеном верчении времен
лишь э т о время цвета пыльной ваты.
И мир души под ватой погребен.
Февраль, 1981.
ДНЕВНАЯ МЫШЬ
Für Marlisa PIK
"... hier, in Vien..."
Предел моей души - дневная мышь.
Когда бессилие уже не сохранишь,
когда похожа правда на излом,
я в ожидании себе построю дом,
где будет сумрачно и влажно - как в ночи,
где хочешь - пой, а хочешь - так кричи,
но этот крик не вылетит из стен:
он ими вызван и благословен.
И - словно няньки - хором хлопоча,
полы и стены не дадут ключа
от внешней двери.
Ты давно кричишь.
Я - поселяю т а м дневную мышь.
Чтобы ходила, слушая тебя,
на каждый шаг вздыхая и скребя.
Чтобы на цыпочках, бесшумно и вперед,
ходила, войлочно подергивая ход...
И ты поймешь, глотая свет квартир, -
что мир похож на дом, а дом - на мир.
И, выйдя в свет большой из этих стен,
ты ощутишь иного толка плен.
И по кварталам Мира прошуршишь.
И вспомнишь ты мою дневную мышь.
Март, 1981. Санкт-Петербург.
ЗАКАТ ИМПЕРИЙ
Für Marlisa PIK
вагоном и далью забито пространство стекла
похож на гостиницу склад и отели на склад
похожи постели на ларь на диваны карет
и времени мало и нового времени нет
в сиреневой вене услышишь о мунке доклад...
широких ширинок рты рыбьи поют как попы
в окне попугаи как царские слуги глупы
и нам не хватает на веки сомей партаже
и вздохи послов растворяются в сонной спарже
в одном ресторане на столиках только супы...
трусов или маек не хватит одним или всем
молитва одна не поднимет с опухших колен
и вместе до двери до выверта ручки нам быть
там воздух другой нашу близость ему задушить
не хватит на всех ни санкт-петербургов ни вен...
Март, 1982. Санкт-Петербург.
ОБСТАНОВКА
Промытые усталостью мозги
яснее ощущают время.
На шее света - толстый слой и бремя:
тот синий цвет окна. И сапоги.
В узорной рамке зеркало висит.
И отражает стул и стол. И кисти.
В душе неясным золото щемит.
На пол свисают старой капы кисти.
В столе давно не убрано. И там
бумаги ворохом. И мысли там роятся.
И, все-таки - если за ящик взяться -
не вылетают сразу все к ногам.
Ни жаркий взгляд, ни влажный след любви
не омрачат покоем о б с т а н о в к и.
Но все-таки какой-то силой ловкой
и э т о все к себе приноровит.
Март, 1981. Санкт-Петербург.
*
* *
Ночь пролетела и почти распалась.
На грудь чужое давит одеяло.
Как всё исчерпано: как будто больше нет
ни дней других, ни - может - даже лет.
И только рот, очерченный во тьме,
сияет тем, что просто б ы л о, мне.
Но даже это больше не продлить -
всё, всё исчерпано. И больше не творить
игры ночной карающее зло.
Да, всё исчерпано. О да! мне повезло.
Март, 1981.
* * *
С тихим шепотом всё подходило к концу.
Капли пота сползали ещё по лицу.
И прилипший ко лбу этот локон волос
выдавал назначение скрытых желез.
Выдавал назначенье укрытых страстей
час ночной, что в перину вонзал до плечей.
И шептала ещё эта ночь горячо:
"Ну, прошу тебя, милый, ещё!
Ну, ещё!"
Март, 1981.
*
* *
Придатком звуки к страсти и постели.
Горит ночник. И дышат еле-еле
два тела, что расплавлены в ночи.
Ты - не оттуда. Так что - помолчи.
Март, 1981.
* * *
Leszkowi Kapriczukowi
"I naprawdę na wodzie napisane..."
Вчетверо сложенный лист.
Светлело.
Юная дева в окошко смотрела.
Снег на мосту.
Под мостом река.
Вниз головой
бурлит - впопыхах.
Дева смотрела
в омут реки.
Запотело
стекло
от её тоски.
Сосульки свисают с её грудей.
Её лицо все синей
и синей.
В форточку глупый впорхнул
снегирь.
Сел на плечо,
спрыгнул на шею.
Но не успел там попрыгать вволю -
ещё и ещё:
ледышкой упал от дыханья её.
Март, 1981.
ПРОБУЖДЕНИЕ
брату Виталию
Растворись в тишине - и надейся тогда
на забытый, как сон, тот околышек льда,
что закроет эфир
из-под грёзы и туч...
что в багрянце порфир
ломок, бел и тягуч...
что взобьёт тишину, и,
в стихии летя,
разорвёт пелену,
как пеленки дитя,
и заполнит, шаля,
и заполнит тебя,
до сих пор о т в о ё м безвозвратном скорбя,
вездесущий, как нож,
он проникнет, скача,
в тяготение лож, -
под обломки луча,
и, шатающий твердь,
он же держит, как трос:
дуновением рос,
рассыпанием кос,
тем возможным, что есть
в каждой клеточке дня,
обладанием - весь,
внешне - лучик огня;
с тем забытым сейчас,
в темноте, как наказ,
с нежным трепетом губ он возникнет у нас,
и, пройдя тот порыв,
словно всё в первый раз,
бледным робким цветком оживёт среда нас.
Март, 1981.
НЕТ КОНФЕТ
брату Виталию
за светом свет
за тучей туча
за перспективой перспектив
я обладанием научен
не обладание забыв
мы потерявши только
ценим
то что ценить не довелось
и став на тряские колени
молитвой смерть прошьём насквозь
Март, 1981.
ЗАБЫТОЕ КИНО
брату Виталию
потушен свет,
и бьёт из стены луч,
подошвы оставляя на экране,
и зал застыл, прохладен и тягуч,
до воскресенья затаив дыханье.
морожено и сладкий лимонад
в фойе остались вместе с шоколадом,
а мы сидим, как десять лет назад,
как каждый брат на этом сеансе с братом.
и я бы отдал большее, чем жизнь,
чтоб, как теперь, в другом иль в этом зале,
ты мог смотреть такой же старый фильм,
в котором наше прошлое из дали.
Март, 1981.
РЕЦИДИВИСТ
брату
Виталию
слова слагая слогом сложных
слов
и налегая на перо кривое
ржаную ржу я сею в чистом поле
переступив предел своих стихов
предупреждённый праздною толпой
условный срок условием усвоив
я нарушаю тысячи условий
и множу меры мер своей виной
я график граф я гриф я графоман
мокрушник вор и псих
мои соседи
мне кляп мне креп мне клупы клептоман
упрямо тащит как девчонку педик
медаль модель модальность меломан
вину свою я дальше умножаю
и наказаний сроки раздуваю
прикованный к ошибке как титан
Март, 1981.
ГРЕХ
Ларе Медведевой
там где не было тебя
ты у всех в головах
а у меня ты в ногах
ты у меня в руках
ты у меня везде
во весь рост с тобой
под капой голубой
под рассветной струной
до утра
шёлк твоих рук и ног
на распутье дорог
назло всем кто знал
глубина твоих глаз
только для нас
вопреки тем кто не знал
к телу твоему
я иду как к алтарю
в храме где только вдвоём
славу богу поём
как свеча тает рассвет
в месте где тебя нет
друг друга пьём до конца
до начала
Март, 1981.
ИНСЕСТ
Ларе Медведевой
ты - это я в зеркалах запотевшей души
я - это ты в увеличенных гроздьях соитий
внемлют глаза в глубине обнажения шин
в теле твоём моё тело дрожит от открытий
неисчерпаема ульем его новизна глубина
до бесконечности падать в тебя как в колодец
это в себе никогда не достигну я дна
каждый из нас не изучен не познан не пройден
и растворяет друг в друге нас каждая ночь
март за окном и горят фонари умирая
и на проспекте трамвая подсохший желток
слабо полощется в окнах другого трамвая...
Март, 1981.
ПОЕЗДА
на запасных путях большие паровозы
их сотни в Осиповичах - и ждут
они в депо какой-нибудь угрозы:
войны или победы или пут
для этого их держат не ломают
и машинисты с гордостью глядят
из высоты как куцо проезжают
процессии их крошечных внучат
и думают как время измельчало
как истончил его веретено
площадный запах сытости и сала
и электричек путевой канон
Март, 1981. Бобруйск-Минск.
МЕЖСЕЗОНЬЕ
А март как будто бы не тем,
Но новым должен был казаться.
И площадь эта стала пьяццо,
И "знаю я" звучит: "ja wiem".
Синеет даль, и на деревьях
Светло особое "лигт, лагт…".
C`est amusant!.. И снег сереет
Не очень мужественно.
Наг
Узор-витраж сплетённых веток.
И цвет их с серой желтизной.
Луч солнца яркий, летний, леток.
Он выделяет всё собой,
Что на пути его случится.
И закрывает пеленой
Двора оконные глазницы.
Кирпич подкрасит - милый, "мой",
Балконы яркие и лица
(Если по ним чуть-чуть скользнёт).
И сизый воздух весь дымится,
А грусть покоя не даёт...
Natürlich! Это перепутье
Между зимой - и не зимой.
И больно, больно прикоснуться
К разлому этому рукой.
И так нацелить в расстоянье,
Лучом проснуться и скользить -
Захочет день. Но для вживанья
Нужна другой окраски нить...
Март, 1981.
ПРИБЛИЖЕНИЕ
Ларе МЕДВЕДЕВОЙ
"До приближенья был ты не со мной.
И я была не у тебя до эха..."
Лара МЕДВЕДЕВА
Где ты? В какой живешь стране?
Клубок страстей распутать невозможно.
И эра подсознания подкожна.
И омут метафизики во мне...
Твое радение во мне родило боль.
Я знаю: что живешь ты не со светом.
Где мне найти вторую из неволь?
Но нужно ли, но нужно все это?
Ведь женщин проясненных - и других -
я знал в мечтах. Они мне были ближе.
А т ы опять мечтаешь о Париже,
но - кажется - мы получили их.
Мы - воплощенье. Что с твоим движеньем?
Частицы атомов проносятся вдоль сфер.
С тоски волной и лета приближеньем
я ничего не знаю.
И не верь
в случайность связи.
В избранность мгновенья,
в клубок несовместимостей - не верь:
нет, существует только приближенье
и дикий топот собственных потерь.
Так поясни. Намерений твоих
в четвертом мире можно выжечь звенья.
Но только эхом будет приближенья
смертельный вздох и предпоследний стих.
Апрель, 1981
ПОСЛЕ НЕРОНА
по осеннему шляхту притихшему
вдоль руин белорусского прошлого
я иду от любимого бывшего
к настоящему былью поросшему
странный шут сей эпохи
помешанной
арлекин в униформе эсэсовской
ядовито мне видится грешному
в каждой хате и в кровле прогрессовской
составные картинки эклектика
разложение поздней империи
вся вот эта трёхштильная лексика
все сословия все дикастерии
не пристал никуда я по-прежнему
сам скитаюсь по градам и выселкам
мысль моя прикипевшая к нежному
выражается грубо и выспренно
и мешается сплин ностальгический
с ностальгией по времени этому
и грядёт новый век драконический
да названия нашего нет ему
Апрель, 1981.
ТАВТОЛОГИЯ
гвоздём пригвождённый к чужому плечу
урок тавтологии сонно учу
синел васильково лазури сапфир
и воздух дрожал как прозрачный эфир
как пар над землёю дымился туман
аутоусы шли как тоски караван
и как заменялось на "как" на заре
Авроре кашмировый венчик надев
и розы кирпично алели в тени
с утра розовели а к ночи ни-ни
наставил наставник настоя насты
и пальцы сцепил как угодник персты
настил настоятель на спор настелил
настроил ваятель к статуе перил
и счастливы все упиваясь собой
под сводом который наш мир голубой
Апрель, 1981.
FATALITY
Впервые мне очень страшно в ночи.
Ночь давит на меня;
и моим одиночеством
опять я с ней vis a vis.
Светятся окна. Напротив.
Учреждение.
Точнее - больница.
Я стою у окна.
Туман дюйм за дюймом поднимается кверху.
Ветви деревьев
на фоне окна офортом
всё чётче выделяются туманом.
Они черны.
Как тушь на серебре.
Какой сегодня день?..
- Двадцать восьмое апреля.
Кто говорит в моей голове?...
Последний месяц...
последние числа...
последние дни из последних.
Осень - а не весна... Осень - весна.
Весна - не осень.
Весенняя осень. Осенний март.
Весноосень.
А ночь всё давит... давит... на меня...
И моё одиночество
оставит нас
наедине
с рассветом...
Промчалась машина.
Ещё одна.
Все звуки т а м - вне мира моего.
Они идут за рамками ночи.
Я - остаюсь в ней.
И потому мне страшно.
Мне страшно: ночь моя и не моя.
Она во мне. И (все же, нет) снаружи.
Разъято что-то. Разъединено.
И потому мне страшно в этой
жуткой,
статичной,
не переходимой,
апрельской ночи.
Апрель, 1981.
*
* *
Белоснежное покрывало
скрывает то, что было и стало.
Белоснежная чистота -
это глаз т в о и х ворота.
И внутри их (чистейший китч):
недоступность - их главный бич.
Май, 1981.
НЕПРИДУМАННЫЕ
ИСТОРИи
Гардемарин, усатый и носатый,
Влюбился в проститутку до зарплаты.
И в карты он играет до рассвета,
И видит вместо козырей миньеты.
Усатый соловей поёт с надрывом
О том, что грудь его горит нарывом.
Его подругу сцапал чёрный кот,
Об этом соловей теперь поёт.
Три евнуха украли из сераля
Серушку и одну арбу миндаля.
За это обещали им в Кабуле
Грудь женскую наколдовать в натуре.
Насупленный кремлевский идеолог
Из задницы не вынимал иголок.
И эти привели его иголки
Туда, где брешут вражеские волки.
Певица отставная, тётя Мила,
В деревне вышла замуж за дебила.
Дебил дебелый дрючит тетю Милу
За то, что вышла замуж за дебила.
Любила ты меня, иль не любила?
- Поет другой лесбийская кобыла.
А та ей отвечает откровенно:
Любила, но отнюдь не больше сена.
Соседка говорила, в дверь звоня:
У Фёдора большой, как у коня.
Другая нашептала ей в прихожей:
А у коня гораздо лучше всё же.
Как весело все нарушать табу
В столице пуританской, как в гробу.
И новые истории сплетать,
Когда в деревне тишь и благодать.
Май,
1981. Рига.
ПОПАДАНИЕ
Зарядил отравленной стрелой
Купидон свой лук многозарядный,
В зеркале гранёном и нарядном
Встал предмет любви с голубизной.
Арбалет отравленные стрелы
Посылает в ректума проход,
И дрожат фаллические стелы,
Возмущенно мысля: вот урод.
Расправляет локоны закладкой
Шалунишка, пальчиком грозя,
И стрелу блестящую украдкой
Достает, когда уже нельзя.
Май, 1981. Молодечино.
МОСКОВСКОЕ ЛЕТО
как похлебку несет в заскорузлых ручищах поджатых
первый роздых рассвета
пОристая руда
краска стыда
латы
туч
обагрённые кровью
это
шепчет ланитами ДА
лето
в памяти не сохранится иного
куры лениво гуляют в просвете двора
слово
знаковый мен
крупа на земле
игра
мыслей оттенков - лень
март как ребенок сиренево мажет
даль пространства
лето во мне
память слагает стансы
важен
только сей миг и не
мимо шагает гигант на котурнах широкого неба
в март толстый палец шутя окунув
хохотнув
подмигнув
нежной гуашью лазури
правой левой правой левой
не будет ни хвори ни бури
правой левой
и небо идет в высоту
Март, 1981
СЕНЬЯЛЬ И
ТРУБАДУР
С.: Каким заклятьем взор
Ваш приковать,
Какою Вас привечить ворожбою?
Вы, говорят, всегда готовы к бою,
Но с Вами не хочу я воевать.
Зачем Вы эту начали войну
С де Браком - он ведь жаждал примиренья,
Могли Вы укрепить свои владенья
Союзом с ним. Так было бы, клянусь.
Супругой верной Вам обзавестись
Бог завещал, и жизнь продлить потомством,
И наслаждаться бытом и удобством,
И королю всей правдою служить...
Т.: Иди за мной. В ужасной вышине
Чернеют ветви древа векового
Над пропастью, куда слетает слово,
И скачет эхом в полной тишине.
Взгляни туда. Мой замок выше всех.
Над ним вверху лишь трепет крыл орлиных.
С де Браком я покончу, скалы сдвину,
И неприступность, лучшая из всех...
С.: А мне бы только лечь
у Ваших ног,
И так лежать, как делают собаки,
И целовать Ваш плащ, и в час атаки
Закрыть Вас грудью, чтоб никто не смог
Вас поразить предательской стрелой,
Пусть лучше я... Ведь Вам уйти из жизни
Нельзя, не передав наследства ближним,
И рода не продлив. Одной рекой
Остались Вы, другие пересохли.
В бою неравном, с кровью на мечах,
Три брата Ваших пали, род зачах
На берегу холодной тёмной Рохли.
Т.: Взгляни туда. Там холодом разит
Немая высота, глоток бальзама.
И надо всей грядой царит мой замок,
Мой верный меч, и мой луженый щит.
Мой изворотлив ум, мой план коварен,
Спасенья нет от стрел моим врагам,
Падут от них и Ричард, и
Бертранд,
И все, кто с кем-то, кто воюет в паре.
А я - один, я им не по зубам,
Пяту свою я отдал Ахиллесу,
Пусть все деревья тяготеют к лесу,
А я - тот дуб, что на вершине прям.
Лишь Он один меня убить достоин,
И, молнией мне череп раскроив,
Отметит навсегда, какой был воин,
Посмертной славой жизнь мою продлив.
Март, 1981.
картограф
обличение обличий облаков
завершение не начатых стихов
рой и два невероятных дел
бочки с квасом возле двух прудов
бычьи шеи балки кровли кров
уд уда удилище удел
две аллеи светлый окон ряд
три скамейки урны палисад
всё необходимое во всём
завершён предметный марафон
ворота калитка телефон
кончится эпохи бурелом
дальше начинается распад
ситец онтология булат
синтез и онтогенез
в очередь за титулом стоят
граф и герцог бледный и мулат
веер плётка кандалы портшез
вид видали дали кружева
мор чума каннибализм москва
суверен опричнина удел
крепостные волчий лог сова
дыбу зацепили за слова
близок низок мира передел
Май, 1981.
ВОКЗАЛЬНАЯ ПЕСНЯ
Ларе Медведевой
Опять мы расстаёмся у окна
до коликов знакомого вокзала,
и что-то шевельнулось, как вина,
когда ты мне опять "прощай" сказала;
в ушах унылый звук веретена...
Осколки мыслей ранят мне чело.
В твоих глазах обломок страсти колкой.
И льдинка растворилась в них назло,
и юркнула в копну волос заколкой;
как ночью мне до смерти повезло!
Никто не догадается, какой
тебя иной я этой ночью видел,
и как дыханье влажной пеленой
дрожало в подстаканнике соитий;
ты несравненна, нет такой другой!
Во мне алмаз, во мне сапфир и яшма,
и бриллиант в огранке дорогой,
и на дорогу выпить близость нашу
хочу с ладоней дорогих тобой.
Май, 1981.
ГЛАЗА
Чистейший мира атрибут.
Сапфир - и глаз отдохновенье.
Такое чистое стремление
и ограниченный уют.
В глубинах глаз струит вода -
как по стеклу. И отражает
то, что их глубь перемещает
как на пластинку - корку льда.
Но в них пробившийся родник
с водой хрустальной и чистейшей
в поверхность мутную проник
и вывел часть среды нежнейшей.
И то, что било из стекла,
не будет отлученным снова.
Но только истина готова
к принятию его узла.
Май, 1981. Осиповичи
ПОМЕСТЬЕ
Сквозь зарешёченные окна
наружу смотрит пара глаз.
Алеют полутьмы волокна
и кровь заката в этот час.
И вдаль уходят, зеленея,
покрытых свежею листвой,
платанов парковых аллеи.
И воздух дышит голубой.
И льётся зеленью мягчайшей
пора цветения и грез
в огромной тишине тишайшей -
первопричине первых рос.
И, сквозь просветы древних прутьев
решётки старой там и за
тем гобеленом чёрных сучьев
глядят на всё мои глаза.
Май, 1981. Телуша - Каменка.
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Пар шёл изо рта.
Под ногами шуршала осенняя листва.
Дуб уходил вверх
толстой серой корой,
выжимая чувство,
говорящее об общей
опасности,
растворённой здесь,
и о той,
предрасположенной к резким действиям,
о среде и тумане предутреннем,
и о той неощутимо-резкой игре,
что возникла между тенью
и тенью,
и её отражением
в шершавой и серой,
ограниченной камнем,
стене.
Май, 1981.
ПЕЙЗАЖ
Крыло заката дальше, за селом.
Навстречу быстро приближаем дом.
Там, вдалеке, за садом жёлтых груш,
синеют сосны кладбища.
Стоуш
предвестник опустения и сна,
предвестник затемнения окна.
Церквушка, вечерея у села,
свои в закат вонзила купола.
В канавах, буро-жёлтая, воды
поверхность отражает часть среды.
И ангел чуть задумчивый летит
над всем и в сизом воздухе трубит.
Май, 1981. Городок - Глуск.
* * *
Топот ночи,
мчится вспять, мчится вспять,
А минуты
не догнать, не догнать.
И тяжёлою притопнет
ногой
Сумрак сизый;
что с косой, что с косой.
Косит головы он
ровно, до плеч.
В омут ночи
не залечь; не запечь
Тесто тела, муку рук,
кровь коня,
Не запечь в проклятый
сумрак
меня.
Он моей играет сам
головой,
На футбол зовет, на гору,
и в бой.
И футбол несётся вскачь,
вспять и вскачь;
голова моя в футболе
как мяч...
У безумия в воротах
стоит
этот сумрак и рукой
шевелит.
Сам с собой играет он
и с мячом,
Коль не словит, -
значит, разум на слом.
Но пока что наши силы
равны;
этот бред со стороны...
стороны....
Каждый сильный и прицельный
удар
может в сетку запустить
самовар.
Только разум мой и гири
тягчей -
Потому ещё не в сетке
ночей.
Только явно (на ворота навес)
в нападении уже перевес.
Утро тонкой плёнкой струит.
Сохранит - не сохранит, сохранит...
Лепестки ромашек считать...
Но судьбы удара не угадать...
И когда не попадёт-попадёт
Даже Чёрт не разберёт.
Разберет?
И когда я после дрёмы
проснусь,
Кто я? где я? -
сразу не разберусь.
Начинаю засыпать...
засыпать....
И во сне о н продолжает
играть.
Май, 1981.
ВЫГИБ
Я выгнусь, как мост, по которому едет
телега, гружёная разным добром.
Я выгнусь, как в воду опущенный берег.
Я выгнусь - и стану урчащим котом.
Души моей лодка плывёт, протекая,
по морю Безвестия. Солнечный диск
висят над водой, и, в волнах извиваясь,
он тонет. А я...
Я изогнут на писк,
на рёв подсознательной сферы искомой;
я в теле своём безызвестный рыбак.
С моей в ожидании ночи истомой
с улыбкой на мертвенно-бледных устах.
В подъездах, в домах, в коридорах и люстрах
я выгиб такой же ценю простотой;
с надеждой, живущей, где полно и пусто,
с терпимостью явной - и скрытной, другой.
Я выгнусь дугой, или выгнусь витриной,
из камня своим выдаваясь стеклом, -
не всё ли равно? Иль я буду картиной,
внесённой в ужасно изогнутый дом.
Я, в полном сознании круг изгибая,
из линии ровной себя извлеку
в изогнутость лука девятого мая,
в изогнутость чувства и дань кругляку.
И, деки скрипичной припомнив кругленье
и гладкость её лакировавших плеч,
я знаю уже, что сулит вдохновенье,
влюбленность и голоса райского течь...
9 мая, 1981.
* * *
Похоронив свой порыв,
свой долг в это ночи,
я смотрю
на всё
ясными глазами.
Я сделал ч т о - т о.
Но безвольное,
нечаянное движение -
и пуля в лоб.
Чего уж жалеть
свои мозги -
если мне
до сих пор
т а к
жаль
пули?!
Май, 1981
РАССТАЛИСЬ
Расстались мы изменчивой порой:
когда синел рассветом разум мой.
Синели отражения в окне,
и грусть синела давняя во мне.
И ты сказала мне: "Теперь пора".
И время оставалось до утра.
А где-то просто плыли облака.
И время просто двигалось слегка...
И подала ты мне в своем лице
желание стать пальчиком в кольце,
который подносила ты к губам.
И падал снег.
А, может быть, и там
не падал снег. И было нам вдвоем
так одиноко на перроне том...
И в окнах остывало и росло
то, что лишь нас в себе самих звало.
Май, 1981.
ОБСТАНОВКА-2
В окне стоит давно прошедший день.
А на стене - забытая картина.
Тут, в этом мире, правит Прозерпина
и соправителями тишина и лень.
На бледном мраморе давно увядших плеч
и поцелуй остался ясноокий,
и слёз давно безвредная картечь,
и лобызанье в тишине далёкой.
И глаз теперь уж выпитых озёр
остатком голубеет сердцевина.
А над кроватью - п р о ш л а я холстина,
и скатерть п р о ш л а я лежит здесь до сих пор.
Тут прошлое в себя благословит
уйти, ему отдавшись без остатка.
И трепетно в груди, тепло и сладко,
и нежный ангел в воздухе висит.
Засахаренных леденцов в шкафу
и статуэток-слоников в серванте
недосчитавшись, разложил на вате
удары маятника, косо, на софу.
Но тень, которой глаз не обойдёт,
лежит в углу. И, как мертвец, взрывает
забвение того, что все уйдёт
и что она - кусок напоминанья.
И губы извиваются змеёй,
и всё молчит в свиданье этом кратком -
моём уже (иль всё же не моём?) -
и эхо выпадает в мир осадком.
Май, 1981. Бобруйск.
ЛЕТО
1
Она стояла в проёме калитки:
в очках и в платке с цветочками
и смотрела лениво.
Она не была красива.
Знание сего струило из её
серых зрачков
за круглыми стёклами очков.
В недвижимом воздухе завис вертолёт,
там, рядом с башней пивзавода.
И жирные мошки по пять
или по десять
повисли в воздухе над головами.
Жизнь нормальная. И город
нормален. Это всё
создавалось таким.
Если есть отклонения -
то только у пьянчужки,
что встал у забора, шатаясь...
И всё такое,
каким ему
положено
быть.
Май, 1981. Глуск.
2
Поля засеяна картошкой.
И зреют жёлтые цветы
Рядом с протоптанной дорожкой.
А небо - синей высоты.
На камне парень загорает;
Читает книгу и встаёт.
От верб, губами напевая,
Старуха с палочкой идёт.
Прошли машины. И под вишней
Опять ни звука. Только шум
Протяжный, долгий, и тут лишний
Приходит медленно на ум.
И всё, расширившись, сметает:
И эти вербы, и кусты...
Но разум твой ещё не знает,
Что их несчастье - это ты.
3
Поваляться в придорожной траве,
смять зелёные стебли, и после
все травинки, к твоей голове
приблудившие, сразу не сбросить.
Запах трав так влекуще пронзён
длинным трепетом нового лета.
И в тиши коридоров, как звон,
зов свободного, сущего света.
Зелень яркая свежей листвы;
Всё омыто прохладой слепящей,
и стоит среди яркой травы
утро свежее в дымке над чащей.
В листьях, в запахах спрятано то,
что стыдливо глаза опускает.
И стоит среди трав и цветов
обаяние летнего мая.
Май, 1981.
*
* *
Над облаками завивает
рассвет кровавую зарю.
И в темноте огнём пылает
то, о чем я заговорю.
И в темноте пылает разум,
и медальоны, и слова,
и тени душ пылают разом,
и вслед пылает голова...
А где-то есть простые точки
желаний, прелестей и сил;
кружочки, пряди, завиточки, -
те, о которых не просил.
Но всякому - своя дорога.
И потерялись в полутьме
желанья золотого рога
и беззаботный женский смех.
Но снова золотит рассветом
кровати спинку; часть стены;
и чувствую, что всё же где-то
и сны, и души спасены.
Май, 1981.
МАЛЬЧИКИ
Собирались мальчики в шинелях
на перронах, грустных, как Пер Гюнт,
отправлялись мальчики к Потерям,
бросив Город, Счастье и Уют.
Умирали мальчики в походах,
под напев безвыходной тоски,
и потом везли их на подводах
к общей яме, под обрыв реки.
Хоронили мальчиков без помпы,
без речей, без флагов и без слёз,
и не клали, как ведётся, в гроб их;
ни крестов над ними, ни берёз.
И сползали жалкие крупинки
по щекам их гимназистских грёз,
и свечу в церквушку на Ордынке
им никто из близких не принёс.
И - сквозь заколоченные двери
школ-гимназий, сквозь стекла испуг -
их глаза ожившие смотрели,
ни тоски не ведая, ни мук.
Май, 1981.
СИМФОНИЯ
Погасли свечи. Догорает сердце.
В глуби покоя длинным - тень ненастья.
Верченье дней - покамест только Скерцо.
И все решится лишь в последней части.
В последней части созерцают драмы
в замшелых сводах чувств без замедленья.
Но тут ещё в себе живем пока мы,
и это есть двойной финал терпенья.
А света луч коснется запоздалый
лишь края губ; прощально вспыхнет сердце...
И улица - как тот огонь, чуть талый;
и, закругляясь, отзвучало Скерцо.
Все города, как кладбища живущих
и умирающих, пусть медленно, п о к а...
Но
на влажных сводах Вечности не ждущих
её орбит - ведь так заведено...
Опальный вечер. Фонари сияют
огнём шероховатым. Голубою
листва под ними кажется, и знают
об этом только листья. То есть - д в о е.
Синеет даль. И - путь уже не долгий.
И в окнах лишь Глаза ещё сияют.
Закроют Веки их, оставив щёлки;
уже к Ресницам Слезы подступают.
И Музыка - та тоже умирает.
И с каждым тактом всё сильней, сильней.
О, как автобусы летят в остатке Мая!
И в этом мире кажется темней...
Май, 1981.
ВТОРОЕ УТРО
День закрыт за окном.
Он за тёмным стеклом.
За воротами ночь.
На бумагу толочь
положили овал
из химических шпал.
Абажур ночника -
как чужая рука:
лишний тут он теперь;
день скребёт в эту дверь.
Будто взрывы глотки.
Тени все коротки,
все - но... кроме одной,
что стоит за спиной.
Обруч бдением сжат
одномерных тигрят.
И волшебным ключом
заперт мир за окном -
в ларце с крышкой-стеклом,
и с воротником.
Под подушкой лежит
этот ключик - и спит.
И под пальцами сталь
холодна как скрижаль.
Май, 1981.
* * *
Когда ступенями большими
Уступчато нисходит ночь,
Когда желанья исполнимы,
А время не уходит прочь,
Тогда большими городами
Восходит солнце и луна,
Тогда возвратность между нами
Без всех свидетелей - одна.
И обнажённость тел глубока,
И глубина в ночи не спит.
И тело в полутьме стооко
И взглядом древности молчит.
И в нём укор и древний причет,
И в небе тайная звезда,
И всех сынов ушедших кличет
Последним вздохом слово "да".
1 июня, 1981.
УТОПЛЕННИЦА
Там, где с тобой бродили мы,
Растёт теперь трава.
Из ощущений той зимы
Идут мои слова.
Твой влажный так заклеен рот,
Что губы не видны.
Но слов-отверстий ток идёт,
И смысл их винит:
"Прощай. Не встретить больше... вновь...
Два сердца у реки.
В живых ещё живёт любовь.
Но в мёртвых - сталь тоски.
Не будет так, как было т а м.
И сердцу не дано
Пить облегчения бальзам...
А, впрочем, всё равно...
Затопит время сеновал
И город, и ручей.
Останется тоски овал
Безвременно ничей.
Но ты люби меня одну,
Люби и повторяй:
"Я потерял свою струну:
Но ты на мне играй..."
В том месте, где бродили мы,
Растёт теперь трава.
Твои из давешней зимы
Мне слышатся слова.
И взгляд твоих бездонных глаз
Мне видится тогда.
"Прости меня. Не будет н а с.
Возможно, - навсегда".
Июнь, 1981. Бобруйск - Слуцк.
ДВА
СТИХОТВОРЕНИЯ
1
Ларе Медведевой
Прощальный холод. Холодно вискам.
Проспект машинами уставлен легковыми.
Веретеном пожухлая листва.
И бледный свет людей сосёт, как вымя.
Перчатки чёрные на оплетённый руль
ложатся - как скрещения распада
заведенного кем-то бытия,
оконченного кем-то листопада.
Черна земля до снега. Нету птиц.
И мимо, мимо братья этой "Волги"
скользят вокруг, не различая лиц
и исчезая в зазеркалье долго.
Целуемся. И в зеркало видны
ограда парка, небо и трамваи.
И вылетают белые клубки
редеющего пара от дыханья.
Толпа людей выходит от метро.
По вороху листвы они шагают.
Они для этой осени - одно.
И с ними - мы.
Прозрачно сердце тает
и замирает вместе с этим днём,
серея и подстраиваясь цветом
к тому, в чём мы как будто и живем,
не понимая, но сжигая это.
Июнь, 1981 - Ноябрь, 1981. Минск.
2
Прощальный холод. Холодно вискам.
Проспект машинами наполнен легковыми.
Во мне природы благородный храм
Распался на две равных половины.
Все пройдено. Злодей имеет бронь.
Любовь горька или недостижима,
Шуршит во тьме горячая ладонь;
Воспоминания, что были дорогими,
Качаются. И острая стрела
В полёте две рождает половины:
Туда от древка будет царство зла,
Сюда - добра. Мы с ним не совместимы,
Рассчитанные на сюда-туда.
Но есть ли цельность? Есть ли нераздельность?
Едина ли Вселенная? "о, да"....
"о, нет!".... Да-нет. Какая сопредельность!
Обман ли это, или это груз
Экзамена, устроенного свыше,
Он расстоянье, горечь и искус,
Прощание, зашитое под крышей.
И нет ответа, легкого для всех,
И нет отгадки, как ни напрягайся,
И ночь желаний, этот тяжкий грех,
Под кожей затаилась вместо счастья.
Ноябрь, 1981. Минск.
*
* *
Моне Куржалову
Как мне хочется
сказать
что-нибудь теплое.
Что-нибудь, напоминающее т о г о меня...
Саркофаг стоит у моей постели.
И я точно не знаю -
кто в нем.
Июнь, 1981.
* * *
Осталось немного.
След соотношения привёл сюда.
Зарево духа стихийного зажгло овал тайны.
И жизнь многомильными щупальцами
вползла в этот мир.
Сердце расплавлено.
И жара, скрывающая себя,
мечется между надеждой и памятью.
Миг опущен.
След воды оставляет на теле свою тропу.
След ноги на песке упирается в пену волны.
Следы, пальцев на теле, холодном, как мрамор,
оставляют свою печаль...
Июнь,1981.
* * *
Забор примостился на дальнем конце тротуара.
Вдруг вспыхнул - погас - и опять заблестел - жёлтый свет.
Шептанье шагов из какого-то мутного вара.
Визжание шин с тормозами - и вот его нет.
Ночь - только теперь. Но готовится всё аккуратно
и к этой поре: пусть и временна даже она.
Все торги закрыты. И их не откроешь обратно.
Хоть это - период, но нет в нем ни крышки, ни дна.
Бездонная ночь за окном. Фонари с синим светом
холодную улицу судят ещё холодней.
Разлив синевы будто страж у ворот минарета,
и камни ограды его - что прочнее камней.
В далёких кварталах всё собрано для составленья
ночной тишины и особого бремени сна.
Дрожат - как ресницы (их слёзы проглотят) - мгновенья,
и чёрная рамка окна при зажжённом здесь свете видна.
Далёкие звуки в открытую форточку тянут
какую-то тень. И она устает, устает.
И звенья её с легким скрежетом станут -
и встанут в окне. И как будто бы что-то течёт
сквозь эти мгновенья, сквозь этот налёт тротуара.
И, в них отражаясь, встаёт отраженье в окне.
И светятся мысли - клочки полужидкого вара -
с мельканием игл в полужидкой ночной тишине.
Ноябрь, 1981. Бобруйск.
* * *
Ощущаю за пятым ребром
незаметную тонкую скрепку.
Вдруг её кто-то дёрнет, как репку,
и останется чёрный пролом.
Капля крови внутри окуляра -
это форточка новых времён,
это символ безвестных имён,
дико спящих под куполом старым.
В этой форточке звёзды ночи,
вечной бездны оскал необъятный,
шорох в белых и вкрадчивых пятнах,
и за дверью - дыханье и хрип.
И под сенью пугающих снов,
как под прессом карающих пальцев,
я не знаю - ни кто я таков,
ни - зачем я не среди страдальцев.
И затылком своим ощущать
тот провал обречён за собою,
как бы не за моей головою,
а д о темени: рёбер опять.
Или с пальцев - м о и х - без меня
в ночь стекает... прозрачно и липко...
и у света крадет свет до дня...
и - опять - в горле синяя рыбка...
Ноябрь, 1981.
ВЛАСТЬ
Не каждая мелочь, а ноша,
что предоставляется лишним,
не только нам кости не крошит,
но даже полезна для жизни.
Её уголки золотые,
печати на каждой из граней
не только не ссорят нас с ними,
но даже нас в сердце не ранят.
Зубчатые старые стены
и башни столетий позорных
не только не режут нам вены,
но жить нам внушают покорно.
И диких царей полновластье
века, как монеты, чеканя,
и к псиному телу нас ластит,
и к мнимому прошлому манит...
Ноябрь, 1981 - Ноябрь, 1988.
ЗА СТЕНОЙ
За стеной Глупости попугаи
попискивают, иногда подпевают.
Ослиными стопами исхожены рынки
в стране гегемонии жирных затылков.
Животные страсти в загоне играют,
где козы, козлы, ослы, попугаи.
Едет зверинец к светлому раю
победы чего-то; чего - не знают.
Победа пиррова: в дороге к раю
каждая особь всегда умирает.
Каждая особь стареет, шагая
к светлому будущему... в сарае.
И завещают вождей загривки
навоз топтать гурьбой терпеливо.
Но зря непослушная крыса считает,
что сила вождей и власть их в сарае.
Снаружи - и там стены всё разделяют,
за каждой из них свои сараи.
За каждой другая, всё выше и выше,
они достигают до неба-крыши.
И выше, из Космоса, мчатся другие,
другие, невидимые и злые.
Они скрывают и разделяют
сущности, которых никто не знает...
Сентябрь, 1981 - Ноябрь 1985.
НАЧАЛО-3
В тайну рождения или в тайну покоя.
Во вдохновение (что это такое?).
За шкаф, в окно, в горшок, где растёт алое.
Проникновение - оно голубое.
Сквозь хаос бездны, в убийственность зноя,
В червивый грунт, в леса мезозоя,
За корку льда, под годы застоя.
Проникновение - оно живое.
К началу чего? иль чьего? началу,
За перепонку времени, за его покрывало.
За крылья смерти и за бюст овала.
Начало - конец, и конец - начало.
Ноябрь, 1981.
* * *
сновидений вчерашних червонная ваза
на подносе стоит чаевых вечеров
и в прихожей ещё силуэт керогаза
не исчез до утра до вторых петухов
и хозяйка приветливым жестом купчихи
приглашает войти в одностворную дверь
в этой горнице стены и образы тихи
и портреты на стенах - симбады потерь
когда все разошлись мы остались с хозяйкой
с глазу на глаз (вот благостно сельской молве!)
не отступишь теперь - только тело под майкой
и какая-то враз пустота в голове
и два омута глаз погружают бездонно
два магнита два космоса тянущих вглубь
и свеча на тарелочку капает сонно
и глазам и рукам недостаточно губ
Ноябрь, 1981.
Старые Дороги.
--------------------------------------------
Лев ГУНИН
"ИЛЛЮСТРАЦИЯМ"
(1981-1989)
цикл
стихов
ЛОШАДЬ, ВСТАВШАЯ НА ДЫБЫ
Срезает пространство копытным завораживанием волн.
От Санторина до Микен белые гребни их
Вспенивают карту, условную и абсолютную.
Рядом
Быков бока бочонком критского вина
в цветочном масле стен расписанных
витают.
Мощный правитель
с атрибутами вечной власти
Вписан в стену лоджии и расплавлен
Оранжевыми и красными колоннами
и соседством с символами быка
и яркими полутонами палитры.
Тень
Дает прохладу - убежище от южного солнца -
В растянутых колоннадах,
Под кровлей, что держится на колоннах.
Туда
стремится глаз. Отдохновение - тени -
Обретают чёрные колонны и капители,
Что окрашены в другой цвет и укрыты от солнца
Выступом сверху.
Адриатика, Средиземноморье
Плещут своими голубыми чайками
В небо.
В
скалах
Вырублена лестница, спускающаяся ко дворцу.
Рядом
С побережьем она закончилась выступом.
Скалы
Полны зелёного и жёлтого цвета.
И природа - свободная,
как яркое южное солнце,
Открывает простор и пространство
непреходящего лета.
Март, 1981
НАТЮРМОРТ
Линия идет, не прерываясь.
С линией не прерываем свет.
Вот навстречу линия другая:
Десять, двадцать или тридцать лет.
Я б л о к о раздора между ними.
Как п и р о г слоёный, в небеса.
С линией о д н о й не совместимы,
Тучи смотрят, парки и леса.
Линия кружок пересекает.
Половина круга - сразу тень.
Г р о з д ь я м и миров иных свисают
В черном небе я г о д ы.
Под сень
Космоса з а к л а д к а попадает.
Путь земли о н а пересекла.
Р о з шипами линия вскрывает
Мир из г р и б о в и д н о г о стекла.
Но не совместить несовместимых
Розы, яблока и пирога.
Н а т ю р м о р т на части разрывает
Л и н и й двух с заклятостью врага
В Р Е М Я - что не видно на картине,
Но из двух обозначений лет
Пересечь готово жёлтый иней
И корунд с охапкою монет.
Март, 1981
СОСРЕДОТОЧЕННОСТЬ
Линия, которая длится,
выражает стремление пересечься
с другой линией.
Сад опадает.
И деревья средь облетевших, недвижимых листьев
Стоят безмолвно и мягко.
Апрель-март. 1981. Бобруйск.
СОБЫТИЯ
не в пыльном класьере огромного тома кривого
и не под высокой причёской опять королевского дома
не в улицах старых как зуб источённый гниеньем
не в тигра глазу и не в жутком оскале гиены
не в белых дворцах и не в крышах тяжёлых конюшен
событий как бури налёт очищающий нужен
а нужен в темницах в убогом быту миллионов
и в комнатках тесных тоски омываемых звоном
Март, 1981. Ленинград (Санкт-Петербург).
В ЗЕРКАЛЕ
В твоих ладонях зиждется тепло.
Струится свет сквозь стёкла.
Время дремлет.
Фиолетовые
и сиреневые
лучи,
проходя сквозь призму света,
скрываются в толще комнаты.
Тяжёлые коричневые шторы,
спускаются с карнизов,
задерживая день.
Он вязнет в них белым просвечиванием,
и часть его, просочившаяся,
тонет в полированном шкафу,
где ещё отражается зеркало,
отражая постель и мышиный воздух,
и ваза, отражаясь, становится блеклой
от пыли, что налётом на зеркале.
За окном, давно проснувшиеся, мчатся автомобили.
Всё - живет. И солнечный воздух
давно расселся по стенам домов.
В твоей комнате с самого верха обоев
пляшет чёрный с серым узор,
и пылинки, резвясь в столбе прозрачном,
садятся на голову Аполлона,
статуэтка фигуры которого
на высоком комоде.
Твоя голова - на моей руке.
Я чувствую её легкий жар. Наши ладони вместе.
Волосы твои разметались по моему плечу.
Пятно жёлтого блика чуть выше их.
Сколько времени мы вместе?
Где начало и есть ли конец?
Я знаю: этот дом предназначен
только для пыли, что оседает здесь -
как я.
И что-то оседает в моем сердце.
Март, 1981
КВАРТЕТ
(в составе сопрано, альта, тенора и баса)
от автора:
Любую страсть могу я побороть
Но я не смог зажать в ухвате плоть
И я не смог тщеславие убить
Как не смогу чужую плоть любить
Но я прошу еще в последний раз:
Пусть будет шанс
Еще хотя бы шанс!
сопрано:
пусть будет так - не встретить принужденья
и в сад идти - как рассекать мгновенья
тем что в тебе и воздух странен пусть
и пар клубится выцветший из уст
бас:
Я так хочу.
Да будет так.
Но я ошеломлен.
О, как
Найти для выраженья истин
Одну единственную суть?
Как в этом мире отдохнуть?
Горячим телом обнаженным
К другому телу так припасть,
Чтобы раздались горлом стоны
И брызнула из сердца страсть?
тенор:
................................................
................................................
................................................
................................................
альт:
Заржавленный топор срезает ночь
и лезвием, и острием сургучным.
О, не помочь рассветом полнозвучным
Тому... - что... просто в мире не помочь.
Март. 1981
ХУДОЖНИКУ
Художник рисует свой бред.
Но я
не нарисую себя никогда.
Разве что только вымолив "да".
Но -
не скрою -
не выдам
бреда.
Сон до забвения хочет тебя.
Но превращается в свист воробья,
странные струны души теребя, -
то, что заменит и эго на "я".
Только тогда замечаешь, что сон,
дном опрокинут,
в тебя погружен.
Что он тебя выпивает до дна -
только безумья не выпив сполна.
Холод скрывает в ладонях лицо.
Хочется выйти туда, на крыльцо.
Хочется что-то кому-то сказать,
только бы так на крыльце не стоять!
Нервные пальцы сжимают платок.
Шаг - и в душе зарождается шок.
Шаг - и уже невозможно стоять.
Окна поплыли,
стена и кровать.
Сны отягчающим стержнем тоски,
боли мерилами и высоты
(так и грузило - родня поплавку)
силятся мерой измерить мечту.
В недрах окна появляется шум.
Из обнажения сути
ни ум,
ни голова выплывать не должны.
Длятся на нотах октавные сны.
Длятся мгновения - пулей в висок.
Давней тоски продолжается срок.
Длятся заботы и толпы у "вод",
длится безумие мерой забот.
Длится кровавой "всегдашности" круг.
Длится, обыденный, тысяч досуг.
Длится кошмар и, порядочно длясь,
сам начинает выспрашивать: "ась?"
И, наточив ледовые коньки,
сам же себе не протянет руки.
И, перебрав окончательный срок,
снова надеется наискосок.
Я не открою, что будет во мне
площе сцепления б о л и и з в н е,
лучше я дам чуть заметный намек,
что разнимает терпения срок.
Или найду приближающий смысл,
взором стремящийся сжать даже мысль,
и, спрессовав под условным углом,
сдать отражение вере на слом.
И в синеве начинает мелькать
тайным дуплом голубая кровать.
Март, 1981. Минск.
ПАСТЕЛЬ
и голой королевы на балу
разоблачить явленье не удастся
по-рыцарски её укроет гул
по-джентельменски спрячет шляпы раструб
и мальчику который короля
пред всем честным народом опозорил
заткнуться очень вежливо велят
и ни гу-гу - чтоб даже и не спорил
так нашу вольность кто-то предаёт
под голос боевой лжеблагородства
и с притчею не замечая сходства
не шут не лизоблюд не идиот....
а просто так всегда у нас ведётся
и не отдашь виновника под суд
Март, 1981. Минск.
ПЕСЕНКА СКИТАЛЬЦА
Вагон - мой дом. Мой дом - вагон.
А ночью сыщется перрон
и одеяло во дворе
в промёрзшей к утру конуре.
Горят подъездные огни.
Они совсем, совсем
одни.
И окна тускло смотря в даль
совсем одни. На них вуаль,
задёрнувшая всё от всех,
а над вуалью этой - смех.
И одиноко в мире всем.
Встречаются, не зная, с кем,
расстанутся - и снова ждут,
уйдут - придут, придут - уйдут.
И одиноко в мире мне.
Я в сером камне, я в стене,
я замурован навсегда
в людьми кишащей глыбе льда.
И холод пальцев рук моих
так равнозначен, мертв и тих.
Апрель, 1981. Осиповичи-Минск.
ПЕЙЗАЖ
Холмы изгибаются. Один изгиб
как горбинка носа.
А вот - живот. Вот - грудь.
О, какая огромная женщина!
Я сижу в тишине,
нарушаемой только
стуком вагона.
По полю бегут две собачки.
Они пересекли уже большую его часть.
Но им предстоит пересечь ещё очень большую.
Ёлки на опушке, почему-то, желтеют.
Бурые пятна на их боках, на их верхушках.
Сколько ёще ехать... ехать нам в жизни этой?
Апрель, 1981.
ГИМН ЖЁЛТОЙ ЗМЕЕ
(версия)
Клубком свернувшись, жёлтая змея
Уснула в запотевшем унитазе.
О том, откуда выползла, виясь,
Я вспоминаю с дрожью и в экстазе.
Хотя бы на минуту заползти
Туда, пока весь выводок не выполз,
И липкими слезами оросить
Мерило восхищения как вывод.
Апрель, 1981.
ДРУЗЬЯ ЧЕЛОВЕКА
друзья человека размером с росинку с зерно
вам столько прекрасного вашей природой дано
о чём я мечтаю под лампой всю ночь напролёт
под вашими лапками с ходу себя отдаёт
Апрель, 1981.
ЭПИТАФИЯ ПРЫНЦЭССЕ
час "Ы" час пик час яда и кинжала
почём мне знать куда ты убежала?
ну милая открой своё забрало
чтоб до утра меня не искусала
тебя я скоро должон излавиц,
конец тебе - хачю штоп ты узнала:
что заросли мне неохота бриц,
и патаму цебе хана настала
Апрель, 1981.
ПОРТРЕТ ДРУГА
Мой дорогой, мой друг больной,
с такой большой распухшей головой.
Духами ты себя еще души,
свое призванье находи в глуши,
пляши на стержне мире твоего,
другим представить пробуя его, -
но даже в этом я тебя сильней
и в глубине зрачков твоих страшней.
Страданием могу, коль захочу,
скользить по мира твоего лучу.
Но даже в э т о м я тебя добрей:
в итоге будней, в поединке дней.
И я свою кровавую слезу
не вынесу - как неба бирюзу -
из той потусторонности ночей,
что не бывала в полутьме твоей.
И я тебе последнее скажу:
тебя в тебе уже не нахожу.
Апрель, 1981
ПЕЙЗАЖ -2
Все кончено. Теперь - конец.
Над замком скачет чёрный конь.
В замшелых скалах спрятан жнец.
Тепла далекая ладонь.
В слоистой тёмной глубине
взаимной близости и дна
отхлань ответная видна
и всё становится ясней.
В бесплотных жилах голубей
грохочет кровь. И сердце бьет
длинней, длинней... И из сетей
стрела ночами достаёт...
Отрыв от тела не больней.
В пространство целит голова.
Продлённые - длинней, длинней -
разъятой истины слова.
Всё кончено. Далёкий шум.
Свирельны трели пастуха.
Забудь о том, забудь о сём!
Ладонь твоя теперь суха.
Апрель, 1981. Вильнюс-Минск.
ПОРТРЕТ ДЕВУШКИ
Для неё мир состоял из чёрных куриц и кривых крестиков.
Она ходила в школу все дни - включая субботу -
и волосы свои она красила синим.
Но однажды её мир ограничился рамками одного взгляда.
Сузился до стен фабрики, на которой работала,
и станка, за которым стояла.
Мир девушки семнадцати лет
с неоконченным средним.
В её глазах остался только, отраженный,
взгляд двух зрачков.
И мир лишился для неё всякого смысла.
Апрель, 1981
АВТОПОРТРЕТ
Тысячи раздельных клубений
новых лиц и эврических мыслей.
Пределы, которые пройдены
и оставляют за собой часть прежних.
Синее, голубое небо.
Воздух над крышами, не перестающий
тайно клубиться.
Всё это изменения, которые произошли
во мне.
Апрель, 1981
НА БАЗАРЕ
Ровные зубы торговца.
Он открывает рот, и кажется:
вот-вот укусит.
Две бабки стоят
с протёршейся шубкой.
Две собаки глядят на людей
своими голодными глазами.
Недоступное голубое небо.
А над всем, словно флаг
над неоконченной битвой,
свежий,
прозрачный, лазоревый,
бархатистый
воздух.
Апрель, 1981
PUBERTAT
EIN BILD
Твою хрупкую наготу удастся сорвать
какому-нибудь грубому мужчине
с заскорузлыми руками и крупным носом.
Ты - цветок, растущий в поле,
который сорвет сама жизнь,
чьи пальцы грубее тебя.
Апрель, 1981
УСТАЛОСТЬ
Мой мир слагался
из других миров.
Но в тишине, к которой я готов,
мой мир на части разорвался.
И я не сбросил бренности оков.
Моя печаль роскошная бледней,
чем лоскуты моих увядших дней.
Но, все-таки, во мне остался миг,
что тем, огромным, в меньшее проник.
Апрель, 1981
ИЛЛЮСТРАЦИЯ ПАМЯТИ
Мы едем в автобусе.
За окном проносятся
нескончаемые деревни.
Мы едем в сторону Бобруйска.
Пригороды... пригороды...
В них - озон первой грозы,
запах речного тумана,
и давняя невыразимость детского сна,
и маленькая старушка с палочкой,
стоящая у крыльца...
Апрель, 1981
ИЛЛЮСТРАЦИЯ В КНИГЕ О СУПРЕМАТИЗМЕ
"BLAUE REITER"
Для того,
чтобы
выразить в своей душе мир,
нужно
отсечь
значительную его часть.
И не
плачь тогда:
если этой частью окажешься
ты сам.
Апрель, 1981
КОМПОЗИЦИЯ
Оскару Кокошке
Ветви тянутся к свету, как живые.
Как руки.
Как старички на балконах,
сидящие на табуретах с простынями газет.
Если наклонить голову, то -
дома уходят вдаль разноцветными ступеньками -
лестницы,
которая не кончается.
Потому что существует
в данный миг,
в данном пространстве
и в данной, исключительно наклонной
зрительной плоскости.
Апрель, 1981
DER STURM
"Что еще выразить?
Ведь все уже выражено!"
Но остается мир за прошлым, как за рамкой,
и оказывается, это был
т о т
мир.
И понимаешь, что ты бежал
за
удаляющейся целью...
Во мне сидит какой-то человек
и смотрит вовне моими глазами.
Всё пристальней, всё зорче он глядит...
Но вглядываться -
времени
все меньше...
И остается
что-то
за душой...
И остается что-то за рамкой,
что сделана
из наших
сердец...
Апрель, 1981
КОНТУРЫ-1
Für Linda
Выгиб плеча нежнее
шеи лебедя.
Зелёные глаза
искрятся
двумя угольками.
И шорох мыслей
приподнимает завесу
над тем,
что внутри.
Май, 1981
КОНТУРЫ-2
Für Linda
рядами
рядами
несутся
автомобили
к зелёному полотенцу
оно
висит
на гвозде
повторяя
контуры
мыслепада
Прозрачность стеклянных дверей магазина
не уступает
прозрачности твоих
глаз
И птицы летящие
к ним
исчезают
в их
глубине
Май, 1981
ЦЕНТРИФУГА
Хлопай мозгами
как крыльями.
Закрывай глаза на всё
что есть
Думай
кусковатыми мыслями -
и ты научишься
отделять то что было
от того что прошло
и хлопать ушами
на каждое кольцо
дыма самонадеянности
из выхлопной трубы
твоего сознания
Май, 1981
ИЛЛЮСТРАЦИЯ ЛИНДЫ
К МОИМ СТИХАМ
Все прекрасно.
Мир гармоничен.
Только одно что-то
должно было соединить
его части.
И вот - это
случилось.
Как хорошо,
что мир цельный.
И как прекрасна
его цельность
во мне.
Май, 1981
DIE KRANKEN SCHWESTER
Чистейший мира атрибут.
Сапфир - и глаз отдохновенье.
Такое чистое стремленье
и ограниченный уют.
В глубинах глаз струит вода
как по стеклу. И отражает
то, что их глубь перемещает
как на пластинку - корку льда.
Но вверх пробившийся родник
с водой хрустальной и чистейшей
в глубь эту мутную проник,
в их плоть, в их круг среды
нежнейшей.
И то, что било из стекла,
не будет отлученным снова,
и взгляда истина готова
принять - и потому светла.
Май, 1981
FRIEDRICH NIETZSCHE
Только портрет был способен на э т о,
и в остановленной порции света
мысль обнаженную запечатлеть -
оттиском Времени, рук или плеч.
Май, 1981
ГОРОДСКОЙ ПЕЙЗАЖ
Вечер.
Слова долетают из ниши пространства.
В гулких дворах на окраине слуха плывет
эхо шагов.
За бечёвку
красок остаточных
тащит вечерняя праздность
воздух слоящийся
прямо в объятия лиц.
И - растворенные в гуле -
в шорохе,
в изнеможеньи,
в шёпоте слов,
люди
сливаются
с города
перепонкой.
Парк
выдыхает
спешащие толпы,
словно огромные
легкие
отработанный
кислород.
И засыпает
потушенный на ночь
скверик
прямо в объятиях
скомканной
пустоты...
Май, 1981
MEIN WELT
Заключенный второго "я",
из каскадов информации
вылупившийся -
как желторотый птенец,
с открытым ртом
и леденцом в кармане,
мой двойник
строевую песню поет -
призывник поневоле
этого мира.
----------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЯ
цикл стихов
Лев ГУНИН
I
ВОСПОМИНАНИЯ О ТАНЦЕ
Законы индийского танца
как законы вселенной,
они - как поверхность глянца,
п о в е р х н о с т ь - нетленна.
В движенье легки как порывы,
ощутимо-неуловимы,
они - столетий нарывы,
и в смерти, как птицы, живы.
Пространство их бесконечно.
Оно меж мирами встречно.
Прозрачно оно и млечно
И - как все - быстротечно...
Октябрь, 1978 - Октябрь 1980.
ВОСПОМИНАНИЕ
Её лицо губной помадой пахнет.
И сердце так стучит, что слышно м н е.
И в тишине, как взрыв, паденье капли
(как будто в голове, а не вовне).
Вторая капля в кухне разорвалась,
вспугнув ресницы, легкие, как пух.
Испуг в глазах и любопытства жало.
Но большей частью, всё-таки, испуг.
Предчувствуя паденье третьей капли,
мысль глупая вспорхнула: докрутить
(проклятый кран). А в это время пальцы
вдоль гладкого чулка летят скользить.
Наткнулись на преграду в виде платья.
Под ним теплее - кажется - и злей.
Как будто не решил еще - играть ли
с последней этой из моих затей.
Ей передалась дрожь. И разомлели,
растаяв от дыханья моего,
две дольки - губы, открывая двери
своих глубин - другого л а з а клон.
П о ч у в с т в о в а л а, мысль мою читая,
предвосхищенно обнажив теперь -
(еще не всю, - но, продолжая таять),
пусть мысленно - свою вторую дверь.
И от соприкасания губами
как молнии, что между мной и ней,
волной перетекают гаммы
обоих восхитительных дверей.
Она п ы т а е т с я. Но я не для неё,
на руку намотав эфира синим волны,
хочу найти явлений остриё
и продолжение - как кубок, влагой полный.
Люблю ли я? Возможно. Но не знаю
наверняка. И это мне грозит
той жалостью, из-за какой теряю
и время, и тот импульс. Поразит
одна лишь мысль, когда глаза я вижу
е ё: что на ворсистом рукаве,
как будто п а м я т ь ю грядущей сближен,
обломок блика на гнедой канве.
Март, 1981
ВОСПОМИНАНИЕ РИМСКОГО РАБА
1 В паланкине мы несли тебя.
Портик был за рощей, в двух шагах.
Опадала желтая листва.
Солнце опускалось. Падал мрак.
И казалась розовой трава.
5 Тень от ног, от моего плеча
Становилась к вечеру длинней.
Тяжесть жерди телом ощущал
Я. Но знал: тебе больней
В этом ящике, под балдахином, там.
10 Знал я: что ты умираешь в нем.
Солнце опускалось с высоты.
"Тело твое тучное несем, -
Думал я, - но ты - уже не ты".
И какой-то вещий смысл был в том.
15 Мы прошли по каменной тропе.
Опустевший мостик перешли.
И казалось нам (твой паланкин скрипел):
Н е т е б я у ж е т о г д а несли,
И какой-то голос в роще пел...
20 Мы тогда уже почти дошли.
Я не чуял сердцем, как всегда,
Стук биенья сердца твоего.
Солнце было за спиной, когда
Мы дошли в сиянии его.
25 Кто-то выбежал и встал между колонн,
Пораженный взглядами рабов,
Только я услышал слабый стон,
Что исторг твой рот, как пантеон,
Он звучал в той тишине, как зов.
30 Солнце вновь блеснуло в этот миг.
Красным сделав рощу и всех нас.
Знал я: этим стоном был твой крик.
Образ твой в последний раз возник,
И затем, как солнца луч, угас.
Октябрь, 1981.
IN MEDIAS RES
Жирный хитрец, интриган и развратник, ворюга,
Тело твое недостойно седалища Вакха.
В гнусных злодействах и замыслах подлых погряз ты,
Словно Валерия в липких объятьях порока,
Втерся в доверие улицы твердым как limes,
Все загребуще в свой личный эрарий сметая,
Будто бы фишки занятной игры африканской.
Ты - раб раба, ты ничтожен, викарий презренный,
Твой ординарий - святоша и трус, он, продажный,
Выпустил змея - тебя - из потемок на волю,
Жало твое омерзительно сделав разящим.
Как понтифик восседаешь ты словно на троне
В портиках, форумах, в ларов молельнях квартальных
С высокомерием всадника и с мошной публикана.
Там, где discordia, всюду видны твои руки
Жиром и салом покрытые вечных застолий.
Сальные губы твои и глаза, как две плошки,
Как на монете, на жизни отбиты plebs urbana.
Хуже чем мытарь, ты ager publicus
Даже захапал, и спишь, сжав в кулак под подушкой
Ключик от сердца толпы, жадный алчущий гений.
В двух кварталах тайно ты дергаешь струны
Жизни общественной, ты стоишь в изголовьи
Ночью задушенных или отравленных граждан,
Собственность их прибирая к рукам постепенно.
Топают гадко толпой за тобою повсюду,
Словно за принцепсом, незаконные преторианцы,
И почести воздают тебе как если бы ты был сенатор.
И тайно в пещере своей, воняющей телом немытым,
Ты опускаешь тончайших бретелек с плечей совершенных
Две невесомости - грудь обнажая, что ярче груди Афродиты,
Любимой моей, и невидимо катятся слезы
В дегте ночей, под покровом темнеющей кровли,
Грустно лаская своим прикасаньем щек осиротелых застылость.
Апрель, 1981.
ТОРЖЕСТВО ВАКХА
Вакханкой толстой и запойной
Танцует Время на стекле.
И Горло дышит жаждой знойной,
Подхваченной навеселе.
Тела нагие, потом жарким
Увлажнены, танцуют вкруг,
Беснующейся цесаркой
Бросаясь в пламененья звук.
И льют вино из амфор медных
В рот булькающей струей,
Услышав тяжесть струй победных,
Увидев знак над головой.
Копченым окороком бабы,
Вливая в рот горшки вина,
Хватают воздух ртом, как жабы,
Впивают влагу допьяна.
И, разрывая ягодицы
Огнем, сжигающим тела,
Вино, что выпито, сочится
Сквозь поры кожи и стола.
И, опьянев от рек змеистых,
Те, кто сильней, дрожа, встают,
И, голых, красные, плечисты,
Мужчины женщин волокут.
И все идут туда, где небо
Уже сливается с землей,
И где, в огне кровавом Феба,
Вакх в полной силе молодой.
И он трубит в рога Сирены
И мочит голову вином,
И застывают все, как пены
Сплошной магический излом.
Ноябрь, 1981.
ВОСПОМИНАНИЯ ЕГИПЕТСКОГО МАЛЬЧИКА
Осирис загадочный лунной дорожкой водной
Пятнится бликами Нила и дышит в затылок быкам.
Тридцать пять дней, как стало холодно не по сезону.
В Долине Мертвых дольше стоит Луна.
Камни круглые Башни вторично стоят под наклоном.
Тень шагов по полям приминает ростки неживые.
По пятам еле слышно крадется Нефтис, за нею Изис.
Атор покинула всех, ничейное небо нам ними
Слезами длинными плачет над братом богини,
Сворачиваясь, как папирус.
Иероглифы-крокодилы раз-зевают голодные пасти.
Их значенья богами ниспосланы. Время над ними не властно.
И свисают с небес в промежутке дождя будто сливы
Грозди новых богов, что колдуют и Нила разливы,
И дождливый сезон, и поля, обожженные ливнем.
Между Аписа прежнего смертью и нового жизнью застыло
Это время как тело из обожженной глины.
В домах из глины у изваяний из камня
Мужчины сидят, согреваясь напитком трехтравным.
Словно змейки кровавые - жар очагов греет спины.
Только в храмовых рощах по-прежнему яркая зелень
Даже ночью встречает прохладой Хем Нетжер и Шемсу.
Над озерами Ивы склоненные немы
Молчаливостью тайны, и их окружает повсюду
Равнодушье акаций и нерасплетенность камелий.
У бассейна склонясь в озабоченной позе, отец мой
Влагу пальцами задумчиво перебирает.
Перед ним изваяньями в ряд обнаженные слуги
Неподвижно застыли, ожидая его приказаний.
И в воде отражается факелов двух полыханье.
И за стенами Дома играют назойливо-громко
Насекомые песни свои, и стоит над травой в промежутках
Тишина - словно кровь незнакомого бога родного, -
Туповато-отрывисто и осязательно-жутко.
Ноябрь, 1981.
ВОСПОМИНАНИЕ О ВОСПОМИНАНИИ
Сердце чувствует - это случилось.
Два электрода.
Не было - было.
В синей мгле скачет розовый всадник.
Розу протянет стриженый мальчик.
Записка в руке сквозь решетку двери.
Рука на картине работы Эль Греко.
Драпировка на теле монаха. Руки.
Это не брови, не уши - звуки.
Льется свинец в горло грешникам. Босх.
С картины потухшей капает воск.
Удаляются тонко шаги одиноко.
Вьется бедность веревкой. На шее веревкой.
Череп лысый и панцирь железный. Ван Дейк.
Анатомический театр. На столе человек.
Расцветают кроваво цветы полнолуния
в одинокой часовне. Виталий Гунин.
За слова, за звуки, за краски, за стужу
вы сожгли если не тело - так душу.
Март, 1981.
ХАНУКАЛЬНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
Свеча за свечой - день за днем.
Жизнь пылает маслом-огнем.
И подливает из высших миров
Ха-Шем огонь своих вечных слов.
Шестое столетье разрушен Храм.
Места нет в этом времени нам.
Но поглощает душа и свет,
И расстоянья, которых нет.
Все остальное поглотит мгла
Вечности без добра или зла.
Мигает жизнь, как свечи накал.
Жалость к себе как Четвертый Бокал.
Снаружи, как тфилым, лежит гора.
В саванах люди. В шкафу Тора.
В окнах - вечер. И в небе - свет.
Талит поверх еще не одет.
Халель этот мир напевает собой.
Водит Он моею рукой.
И от Него эта сладость-тоска
Перетекает из мыслей во мрак.
Ноябрь, 1981.
<======----------====>
II
СТИХИ ПОДГОТОВИТЕЛЬНОГО ЭТАПА
(Июнь 1980),
НЕ ВОШЕДШИЕ В ЦИКЛ ПРИ РЕДАКЦИИ
Ноября 1981-го года
ВОСПОМИНАНИЕ О МУЗЫКЕ
О! лютневые звуки золотые!
По струнам пальцы-призраки скользят.
Как я люблю его власы седые,
Как я люблю глубокий, грустный взгляд!
Осанка благородная пророка.
Горда и родовита его стать.
О! горе мне! За что ты, о! за что ты,
Меня, о, Боже, хочешь покарать.
Зачем кумира моего земного
Смертельно ранил мальчик-Купидон,
Зачем не там, а вот под этим кровом
Стрелою острой был он поражён?
Божественная, томная куранта!
Аккорды льются, как на землю кровь.
Во всем, во всем природа виновата,
Во всем повинна ведьма ведьм - любовь.
Как будто мало жён он видел глазом,
Как будто мало девушек в Пьежи:
Он на мою возлюбленную сразу,
Без колебанья, глаз свой положил.
Здесь, на границе, где сошлись на встрече,
Для слов о дружбе, Немец и Француз,
Сражён я наповал без всякой сечи,
И слово мира не идет из уст.
Последний звук растаял в зале длинной,
Последние лоскутья волшебства....
Так подскажи же, Господи, как быть мне,
Мне ниспослав поступки и слова!
Всё музыка, она по всем повинна,
Она лелеет и дурманит ум,
И зябко мне в холодной зале длинной,
И тошно мне застолья слышать шум.
---------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ О НЕСБЫВШЕМСЯ
краска щёк
звук весла
рейнские воды как пальцы холодные
подошвы сапог
гравий осыпался
дорожка вверх перерезана оползнем
близок рассвет
замок вверху
навис громадой что дух захватывает
не подступиться
здесь к нему
никто не ждет соглядатая
так и есть
они на стене
тут значит встреча назначена
он и она
неужто
во сне
тайна отныне разгадана
дорога назад
берег реки
переправа назад желанная
но что там внизу?
блеснули
клинки
ах Парки! Судьба жеманная!
короткая схватка
кровь на клинке
почему они вдруг бездействуют?
это в моей
а не в чьей-то груди
стали разящая молния
жив или нет?
не знаю еще
волны сомкнулись рейнские
теперь вода
надо мною течёт
и русалками тени затеряны
по ночам луны
светлое пятно
мне сияет сквозь флер расплывчато
как последнее
в этом мире окно
как надгробие не сбывшегося
--------------------------------------
ХОРАЛЬНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
верую
я
аминь
верую
аминь
верую беспрекословно аминь
пречистая
мать Мария заступница!
Дева
искушенью
славься не
сломить
поставим
славься
наш
заслон
славься
дух
хрупкости
тела прихоти
коварной
своей
слабости судьбы
противопоставим силу духа
жить
не
на грешной
земле
в
хоромах
образа
святого
земное
притяженье
пересилим
святого
пересилим образа закат
притяженья
образ
аминь аминь
заступница заступник в
земле на небесах
жизнь - испытанье духа твоего
смерть - испытанье тела твоего
небытие - всей Вечность прощенье
------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ О РОМАНТИЗМЕ
Опасности приблизились к концу.
Утихнул звон. Упала пелерина.
Встал экипаж, подъехавший к крыльцу;
В проёме дверцы - руки: две картины.
У кучера - как чёрный флаг лицо.
Синеют губы и зрачки желтеют.
Кроваво-бледным красит огнь крыльцо.
И вздохи в воздухе наклонном млеют.
Там детский крик внезапно прозвучит.
Лицо - бледнее мрамора - в окошке.
Луна сквозь гряды облаков глядит.
И лунный свет мукою на дорожке.
Из мрака чёрный смотрит саркофаг.
Любовь там спит. И что-то умирает.
Опущен чёрный и приспущен белый флаг.
И мел луны с тиары тень стирает.
И движет бледно вдоль стены к окну.
Все ближе... Вот... И воздух заструился..
Цветы опали хрупкие ко дну:
Как будто бы на стебли яд пролился.
Чья тень вошла в окно и в этот дом?
И кони бьют копытами гнедые.
Холодный сумрак. Кровь горит огнём.
Намотан ночи шлейф на сучье вымя.
Скрестятся шпаги. Черный дуэлянт
Столкнется в доме с дуэлянтом в белом.
Стоит - и в воздухе висит - Аркан.
На стенах Руки цифры пишут мелом.
Железа звук и острый стук костей.
Одежд зловонный, тусклый слышен запах.
И сердце бьётся стуком до плечей.
И лезвие тупится - бой на шпагах.
Урюк горчит. Плеснеет помидор.
Тарелки в кухне стопками пылятся.
Крадется жизнь похитить чёрный вор.
Повсюду в башне призраки гнездятся.
Белеет глазом выцветшим луна.
И крик совы летит над чёрным парком..
Там блеск монет рвёт плоскость полотна,
Блеск лезвия в груди сияет жарко...
И кровь на шпаге кажется темней.
И влага лезвию не воспретит тупиться.
И в жилах кровь сей ночи холодней.
И сердце, ойкнув, продолжает биться...
Теперь бежать. Скорей! Скорей, скорей.
На камни площади обильно кровь стекает.
На небе тучи гуще и темней.
В мозгу волна пульсирует и тает.
Гигантским червем тянется кортеж
Процессии таинственной и мрачной.
И за пределом слуха зреет брешь
В армированной тишине стоячей.
И камень стен сереет сквозь туман.
Шершавы клочья влаги бело-мягкой;
И башен чёрных видится аркан
Из этих клочьев, как из грязной ваты.
Проваливаясь, медленный кортеж
В скалу уходит, в тайные пустоты.
И кости выступают из одежд,
И замыкающий внезапно спросит: Кто ты?
----------------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЯ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА
От алтаря мы отошли вдвоём.
За спинами рождался смех и говор.
Горели свечи. Думали о том,
Что будет завтра - только это снова.
Мы шли вдоль клироса. Серебряный обшлаг
Священника виднелся в жёлтом свете.
Течет река и жизнь моя не так,
Как до сих пор. Я сам за все в ответе...
Окно горело где-то в высоте...
В нем желтый свет. А, может быть, два света.
Давно повисло тело не кресте.
Но почему вопрос повис при этом?..
Но мы прошли частично этот путь;
Синеют звёзды; облака темнеют.
В ночи шершавой этой не уснуть.
И руки чуть дрожат и холодеют...
Вот лестница. Ступени на крыльцо.
Подъезд. Площадки пол из серых плиток.
Белеет в полутьме е ё лицо.
И красный в лампе волосок теплится.
Вот ключ вставляю я в дверной замок.
Два оборота. Щёлканье. Открылась...
Ты - дверь к тому, что ждать я изнемог, -
Ты - дверь тюрьмы, где пусто и уныло...
Там, за спиной, оставлена толпа.
Там свечи, экипажи и подъезды.
Там шифоньерки и двойные па,
И блеск железных бритв тяжёлых лезвий...
Мы входим в дом, захлопывая дверь.
Зажгли свечу. И осень потемнела.
Громоздкий бархат кажется лучу
Недосягаемо надсветовым пределом....
И вдруг -о! ужас! - Снова те глаза!
И взгляд - с упрёком - из камина прямо.
Из серой тьмы сочится бирюза,
Из мрамора - проникла крови капля....
Растрепанная прядь волос на лбу.
Огнём дрожащий взгляд зрачков стоящих.
И хладный выступает пот на лбу,
Как два укора ран кровоточащих... .
Я потрясен. Откуда это здесь?
Мой лоб испариной покрылся, холодея.
И в страхе я, и холодею весь,
И тяжелы мне голова и шея...
Откуда этот мёртвый воскрешён,
Убитый здесь, убитый в сердце образ?
Из дней моих, из стен был изгнан он;
Е ё печаль, е ё глубокий голос.
Смотри тогда! И ты увидишь тут
и то, что тут сейчас должно случиться.
Смотри, смори! Вот я уже разут;
В мерцанье медленном так сердце стало биться..
Пусть губы сжаты плотно там твои.
Других я губ сейчас приму ответность.
Передо мной другой проект стоит
Округлых бёдер вящая конкретность.
Передо мной колышется чулок.
Моя рука нащупает застёжку -
И отстегнёт изящный поясок.
Ладонь погладит маленькую ножку...
Но вдруг как будто выстрел в темноте:
Немыслимый, нежданный, оглушивший,
Раздавшийся как будто бы из стен
И право б ы т ь опять восстановивший.
И свет опять зажёгся голубой;
С эмоций мерка снята незаметно.
Т в о я рука сейчас д р у г о й рукой
Мне нанесла пощёчину ответно...
-----------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ РЕБЁНКА
Светла была печаль. И солнце красно.
Жучки скользили быстро по воде.
Из озера смотрело круглым глазом
Уже д р у г о е солнце. Таял день...
Костел гляделся в воду затаённо.
И сырость от прошедшего дождя
Вплывала в душу чистим летним звоном,
Сквозь вздохи колокольные пройдя...
Какие-то ходили люди в чёрном.
Чуть выщерблен был серый тротуар.
В тумане мягком так нетвёрдо горло,
И в голове какой-то сизый жар..
И о н стоял, к воде направив руки, -
Как будто заколдовывая глубь.....
Прохожий шёл неспешно однорукий;
Во рту тепло болел и таял зуб.....
И, тихо поднимаясь, отвечала
Из дали одномерной тишина.
И речью чуждой все вокруг дышало,
И капля моря в озере видна...
И чашу предвечерья золотило
Остаточным сиянием небес...
И так светло, и так чуть грустно было...
И в душу так смотрелся тёмный лес...
-------------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ О ПЕСНЕ
Ходит Павел налегке.
Кровь видна в реке, в реке...
Ходит Пётр в дальней тьме.
Будет ли и мне - и мне?
Там застыл Святой Лука.
Воск расплавился слегка..
Сини крылья царских пчёл.
Иоанн сюда вошёл...
Камень выщерблен и сер.
Иеремий в горе сел...
Бедный бьет крылом мотыль.
Вспомни - тихая Рахиль...
Исаак и Авраам:
Место будет тут и вам...
Каин Авеля убьёт.
(Только не наоборот).
Вот Иуда Маккавей
Перед армией своей.
Песни выбросим слова:
Всё равно идёт молва;
Ничего не возвратить,
Время вспять не обратить,
После смерти не
родить,
Авеля не- воскресить...
Не придёт другой Лука,
Не изменятся века....
Кошка по небу идёт.
У забора - чёрный кот...
Поднимается луна.
Глаз свидетеля - она.
Всех призвать на этот Суд -
Песни жалобой поют.
--------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ О СМЕРТИ
Я умер. Передвигаются красные борозды.
Сгустки синевато-красные вспышками мерцают в эфире.
Душа улетает. Нечто бесформенное висит надо мной.
Мурашки, которые ползают - это вовсе не мурашки.
Стекло ссыпается. Лучистость за гранью фасада.
Мне ничего не болит.
Но что-то тяжёлое и непознанное мешает сосредоточится на этом.
Я еще в о с п р и н и м а ю. Колючая тьма
Ложится маятником на душу.
Моё тело - в руинах. Руины - это весь я.
И боль - уже последняя - пронизывает штырём уже мёртвое тело.
Я умер. Сгустки какой-то энергии,
Как расплавленный огонь,
Лопаются, улетая.
Фосфоресцирующая пятнами масса
И серая пустота
Переливаются в моей голове.
Ни один живой не поймёт,
Что ч у в с т в у е т человек после смерти!..
Взрываются рыхлые тени канатов.
Бесформенная пустота заполняет тело,
И всё туловище Вселенной. Никому уже не помочь.
Не предотвратить ничьих страданий.
Душа отделятся от тела как по подсказке...
-----------------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ О ВОСПОМИНАНИЯХ
Ложе, ракушками обложенное!
Волосяной покров вместо простыни
Покрывает твои губы,
Твои губы целомудренные, огромные,
Бездонное ложе воспоминания!
И русалки с зелёными волосами
Трогают твои руки, приросшие к туловищу.
Дождь моросил. Синели провода.
В огромных ботах шла в завод формовщица.
Огромно утро и огромно "Да",
Огромна и кровава поножовщина.
Как бисер, капельки висят на проводах.
За шиворот прольётся - и холодная -
Как лёд - с верхушки зонтика вода;
С кривой стрела опустится погодная.
Он агрессивен - тот, что впереди.
Покаты плечи, кулаки - огромные.
Здесь жизнь течёт. А ты идёшь? - иди.
Здесь встать нельзя. Здесь люди все бездомные.
Здесь жизнь стоит пьянчужкой на углу.
Здесь миг лежит в тени от настроения.
А ты идёшь? - иди. Скорей во мглу!
Исчезнешь из чужого поля зрения.
Пивной ларёк. Таранка на зубок.
Фасад покажет дом, не выставляючи.
В дождливой мгле краснеет огонёк.
Скрипит уключин звук в проулке лающем.
Фонарь шатается под ветром на краю
Забытой площади. И тихое стенание,
Как эхо, спит в корзине. В полынью
Прохода погруженное мигание.
За капельным туманом есть вокзал.
Кто - спит. Кто - думает. Кто ест коржи печеные.
Две проститутки, и под лавкой кал.
Закрыты шторки. Блеклые, суконные.
Случайными подъездами дрожит,
Дощатыми строеньями колеблется
Сквозь капли влаги утра эбонит,
Лучей безостановочная мельница.
За полутьмой дощатого ларька,
За спинами идущих нет хранителя,
Что крыльями зашевелит слегка,
Как рукавами форменного кителя.
В глазах, с которых смыт водою взгляд,
В дождя неразрешимой безучастности,
Танцуют резво двадцать арапчат,
И отраженья вспыхивать разности.
Как пиво, что плеснёт в бокала дно,
Как мелочь вдруг плеснёт в карман засаленный,
Так дождь плеснёт по окнам за спиной
Огрызком времени, кусочками окалины.
--------------------------------------------------------
ВОСПОМИНАНИЕ О СНЕ
Качаются на нитях волдыри.
Подёрнут плёнкой остов - обитаний.
Замедленное эхо повтори.
Мохнатый ролик выплывет, играя.
Трубит в себя не человек - не гриф...
Столбы висят, в пространстве замирая.
И символы безмолвны... Опустив
Щипцы мохнатые в стакан из чашки чая,
Крадётся боком войлочный надрыв
И тени бледные, во тьме лицо скрывая,
Слюдой его старательно покрыв...
Опустит уши старый барабан;
И каннибалы вырезают сердце -
С ножом и вилкой. Посыпают перцем.
Всё остальное - старая жара.
На цепь себя посадит, устыдившись,
От тела отделившийся живот.
Скрипят мгновенья, и невидим тот,
Кто с чёрным воздухом и сам с собой сцепившись.
Стоит на раме из кусков путей
Эскадра ключницы за вычурной булавкой.
Тугих значений сонной бородавкой
Скрипучий возглас вылезет: "О'Кеу!"
И руку колет острою булавкой...
Ты от себя уйти успей... Успей!..
Разрезать тело в синей тишине
Надейся е щ ё только ради танца.
И загадать бездумно в этом сне
Подверженную Истину сумей...
Июнь, 1981.
0000000000000000000000000000
--------------
copyright © Lev Gunin
--------------
--------------
copyright © Lev Gunin
--------------