Евстах (Евстафий,
Евстахий, или Пётр) Волович (1572-1630 (19 января) - из рода
Воловичей герба "Багория", сын Ивана Воловича (герба "Багория", маршалка
Литовского), епископ Виленский.
Евстах (или Пётр) Волович: шляхтич ВКЛ (дворянин великого князя Литовского).
Был женат (?) на Городиской (Анне?).
Образование получил в Риме.
"Подсендз", потом (с 1592 г.) каноник виленский.
В 1595 году Евстах Волович: участник посольства Речи Посполитой в Ватикан, к
Римскому папе. В дальнейшем: участник других посольств.
Остановимся подробней на эпизоде посольства в Рим.
Речь идёт о заключении так называемой греко-католической римско-брестской унии
(союза между папским Ватиканом и западными прокатолическими православными
церковниками). К унии подстёгивал Рим, жаждавший расправиться со своим давним
конкурентом: греко-ортодоксальной (православной) церковью, а также
радикалы-экспансионисты Польского Королевства, желавшие лишить Великое
княжество Литовское его неповторимого характера (религиозной толерантности, сосуществования
нескольких христианских концессий), с целью дальнейшего его поглощения польским
государством.
Предваряли унию многочисленные попытки "вырвать с корнем" православие, которые,
однако, встречались с целым рядом сложностей, и тогда решено было в качестве "переходного"
этапа сначала создать эклектический гибрид из православия и католичества, унию,
а затем уже (на втором этапе) слить униатов с католиками.
Самую зловещую роль во всей этой истории сыграл в тот период город Брест
(Берестье, или, позже Брест-Литовск), город на границе между Великим княжеством
Литовским и Королевством Польским, куда стекались не честные и порядочные
католики, каких во все времена было немало, а настоящее католическое вороньё и
православные ренегаты, особенно из Галиции и с Волыни; в Бресте часто
оказывались Ипатий Потей и Кипилл Терлецкий с Волыни, наиболее кровожадные, жестокие
и беспринципные из всех сторонников церковной унии.
Именно оттуда главным образом в тот период насаждался силой по всей Литве
католицизм, а брестские церковники были самыми ярыми сторонниками насилия и
силового подавления православия и кальвинизма.
А случайно ли то, что Брест одновременно являлся самым "важным" в Великом
княжестве Литовском еврейским городом, с его самой старой во всей Литве (Беларуси),
мощной и богатой еврейской общиной?
Отстаивая прежде всего интересы своей собственной религии, евреи, где бы они ни
жили, одновременно являются всегда носителями и сторонниками языка / идеологии
"титульной" нации, повсюду поддерживая дискриминацию, унижение и сужение прав
этнических, религиозных и прочих меньшинств. Во времена СССР во всех советских
республиках, от Литвы и Латвии, до Минска или Кишинёва, евреи в своих семьях
разговаривали по-русски, т.е. на языке "титульной нации"; в оккупированной Польшей
Галиции они разговаривали по-польски (после, разумеется, своего немецкого
жаргона идиша); в находившихся под испанским владычеством странах, местные
евреи говорили не на местных диалектах, а по-испански, и т.д.
Поэтому не случайно самая влиятельная в Бресте во времена королей Жигимонта
(Сигизмунда) Старого и Жигимонта (Сигизмунда) Августа еврейская династия Иезофовичей
поддерживала королеву Бону Сфорцу и силовое давление католицизма, а, скажем, историк
еврейского Бобруйска Егуда Слуцкий, который жил в царской России, обрушивался с
нападками на католицизм, клеймя его и выставляя себя самого правовернее самого
митрополита русской православной церкви.
Используя меткое выражение Михаила Магида, который с его помощью
охарактеризовал тесное сотрудничество (1930-е и 1940-е годы) между еврейскими
сионистами и немецкими гитлеровскими нацистами, мы уже называли идейную связь
между католической и еврейской верхушкой "романом ненавистников".
С одной стороны, евреи повсюду изображают католическую церковь своим давним
врагом, живописуют, сколько обид, страданий и бед она причинила их предкам,
особенно орден иезуитов, и, конечно же - инквизиция (чуть ли не главными
жертвами которой евреи себя представляют), но "забывают" при этом добавить, что
высшая еврейская жреческая каста всегда поддерживала католическую реакцию и, в
частности, ту же инквизицию, в формировании которой сыграла хоть и косвенную,
но очень важную роль.
Проливая крокодиловы слёзы по еврейским семьям, подвергшимся репрессиям со
стороны инквизиции, и по детям, которых инквизиция забрала из этих семей, они
забывают при этом добавить, что слуги инквизиции приходили именно в эти дома,
именно в эти семьи не случайно, а по доносу еврейских жрецов, за ту или иную
"вину" перед еврейским жреческим культом, или просто потому, что раввины
завидовали светскому влиянию и богатству своих жертв. Перед тем, как Ватикан
рассекретил многие иезуитские архивы, по просьбе еврейских руководителей была
вымарана или передана просившим информация о доносах еврейских религиозных
лидеров на неугодных им евреев.
Лидеры брестской еврейской общины безоговорочно поддержали (как лидеры
подавляющего большинства еврейских общин в Западной Европе) католическую
религиозную контрреформацию, которые многие исследователи вообще считают
отголоском собственно еврейской контрреформации, имевшей место значительно
раньше. В свою очередь, раввины видели в христианской Реформации отголосок
того, что значительно раньше имело место в их собственной, еврейской среде, и
что они с большим трудом и очень жестоко подавили. Понятно, что еврейские
руководители рассматривали Реформацию как угрозу самим себе, и потому были
всецело на стороне католической реакции.
Еврейская верхушка не просто относилась к инквизиции, к католической реакции с
большой симпатией, но помогала ей на деле, и, конечно же, финансировала её.
Так случайно ли (повторим наш вопрос) в Великом княжестве Литовском религиозное
мракобесие и агрессивное насильственное окатоличивание наступали в самой
большой степени именно из Бреста?
Приведём отрывки из нашего очерка (в рамках данной работы) об Ольбрехте
Гаштольде, с небольшими изменениями:
"Брест был городом самой крупной еврейской общины и самого большого еврейского
влияния. Именно там Ольбрехт Гаштольд наладил тесные взаимоотношения с лидерами
еврейского религиозного и финансового истэблишмента, являясь своего рода
душеприказчиком брестской еврейской финансовой магнатерии, и, в частности, династии
Иезофовичей. Важно знать, что, в отличие от других городов ВКЛ, еврейский Брест
находился под влиянием итальянских, испанских и английских евреев. Бона и
Гаштольд заручились поддержкой польского канцлера Кшиштофа Шидловецкого,
прусского герцога Альбрехта и евреев".
"В начале своей политической карьеры Ольбрехт Гаштольд был тесно связан с Брестом,
самым "еврейским" городом ВКЛ. Трудно не заметить явную связь между усилением
влияния евреев и одновременным усилением мракобесия католической церкви. Если в
Западной Европе отношение католицизма к евреям было далеко не однозначным,
нередко выражаясь в гонениях, то в Литве (Беларуси и Литве) католическая
церковь поддерживала их, возможно, в пику московскому государству. Если при
короле Речи Постолитой Александре евреям жилось в этом государстве не так
вольготно, то после вступления на престол его брата - Зигмунда (Сигизмунда) I
Старого (правил в 1506-1548 годах) - положение резко изменилось".
"Находившийся под полным влиянием своей жены, Боны Сфорцы, наследницы банкиров
и евреев, и верной служанки папского Рима, Зигмунд Первый Старый подтвердил и очень
расширил права и даже привилегии евреев. Евреи же Бреста пользовались его
особым расположением, т.к. это был единственный город в Великом княжестве
Литовском, где местная еврейская община находилась в большей связи с
западноевропейским и английским еврейством, чем с местным белорусско-литовским,
и под доминирующим влиянием духовных еврейских лидеров Пруссии, Ливонии,
Германии, Австрии и Запада. Евреи известны умением подготовить и осуществить
планомерный "демографический взрыв", и вот, к середине 16 столетия
брестская еврейская община становится самой многочисленной во всём Великом
княжестве Литовском".
"В самом Бресте и за его пределами в этот период усиливается
влияние еврейской ростовщической династии Иезофовичей. В эпоху Ольбрехта
Гаштольда династию представляли 5 братьев: Есько, Акзаха, Исаак, Айзик, Айзак,
Авраам и Михель. Из них самую головокружительную карьеру сделали Авраам и Михель.
Много сведений (к которым, однако, следует относиться настороженно) можно
почерпнуть из книги историка конца XIX века С. А. Бершадского "Аврам Езофович
Ребичкович. Подскарбий земский. Член Рады Великого княжества Литовского:
Отрывок из истории внутренних отношений Литвы в начале XVI века" (Киев,
1888)".
"Исключительно властолюбивый и жадный, Авраам Иезофович ещё
в 1480-е годы принимает православие. Не имея никаких убеждений, а только
неуемную жажду власти и денег, Авраам через 23 года становится уже католиком,
меняя веру, как перчатки. Так как по еврейским законам отступнику от еврейской
веры полагается смерть, нет ничего удивительного в том, что Авраам Иезофович
отделился от своей семьи. Однако, хитрый Авраам продолжает поддерживать своих
братьев, которые с его помощью добиваются невиданного влияния, богатства и славы.
Тем самым Авраам Иезофович показал, что продолжает действовать на благо и на
пользу евреев. Этот настырный карьерист вскоре уже ковенский староста,
городничий виленский и ковенский, мытник смоленский".
"В документах 1488 года и позже, где упоминается Авраам, его
еврейское происхождение ("жид") больше не значится. 1 июля 1507 г.
король Зигмунд (Сигизмунд) I Старый в торжественной обстановке, в присутствии
собравшихся по этому поводу дворянах, возвёл его в "шляхетское
достоинство"."
"Король делает еврея-оборотня земским подскарбием (несмотря на приставку
"под", эта должность - подскарбий - была главная, а не "помощническая",
и приблизительно соответствовала государственному казначею с совмещением
некоторых функций "министра финансов"), не взирая на явный конфликт
интересов: еврей Иезофович продолжал заниматься ростовщичеством. Сам король
становится должником своего "земского подскарбия". Брестский
староста, попавший в "долговую яму" Иезофовича, вынужден был отдать
за него свою дочь. Магнаты, занимавшие высшие государственные посты, становятся
должниками Иезофовичей. К примеру, в 1519 году полоцкий наместник Ян Забжезинский
(Заберезинский) подписывает клятвенное обещание "пану Айзаку Езофовичу",
которого называет "его милостью", вернуть деньги. Братья Иезофовичи
становятся главными откупщиками ВКЛ".
"Видный еврейский историк С. М. Дубнов заметил:
"влиятельным лицом при дворе сделался богатый брестский еврей Михель Иезофович,
главный откупщик и сборщик податей в Литве". Этот брат Авраама стал
откупщиком соляных и восковых пошлин в Бресте, занимался торговлей, арендовал
корчмы, мытни (таможни) на всей территории ВКЛ. 40 лет (до 1527) вёл дела
совместно с братом Исааком. В 1514 году Зигмунд (Сигизмунд) назвал Михеля
"фактором наших доходов в Великом княжестве Литовском".
"Душеприказчиком же земского подскарбия Авраама Иезофовича,
а также партнёром и консультантом брата Авраама Михеля был не кто иной, как государственный
канцлер ВКЛ Ольбрехт Гаштольд. Поговорка "рыбак рыбака видит
издалека" подходит к этому сотрудничеству как нельзя лучше".
"В 1508 г., во время мятежа князя Михаила Глинского, Михель Иезофович
призвал евреев быть на стороне короны, и сам оказывал важные услуги,
направленные против Глинского, Зигмунду (Сигизмунду) I Старому. Не все евреи,
однако, остались лояльны властям Речи Постолитой. Евреи Ицко и Берек приняли
сторону мятежного князя Глинского. Тогда Михель Иезофович назвал Ицко и Берека
"изменниками Богу и королю", отлучил их от синагоги и "приказал
объявить проклятие трубами".
"Со своим партнёром и "свояком" (по жадности
сравнявшимся с ними) - Ольбрехтом Гаштольдом - Иезофовичи поступили не по
совести, "не по законам и не по понятиям": они написали на него донос, как на
сторонника Глинского. В 1514 году Михеля Иезофовича власти Речи Посполитой
сделали "старшиной над всеми литовскими евреями".
"По словам С. М. Дубнова, "Новый старшина получил
широкие полномочия: ему предоставлялось право непосредственно сноситься с
королем по важнейшим еврейским делам, "судить и рядить своих соплеменников
по их собственным законам", взимать с них установленные казенные подати; в
качестве помощника при этом должен был состоять раввин, знаток религиозного
еврейского права. Это обеспечение законных прав евреев значительно
способствовало их благосостоянию".
"Когда евреи получают возможность "сами с себя"
взимать налоги (повторение чему мы видим сегодня в США, Канаде и некоторых
странах Западной Европы), это безусловно "способствует их
благосостоянию". Интересны формы обращения Михеля к королю: "вси жидове
панства нашого", "подданые наши, жидове всех замков, мест и
дворцов".
"10 апреля 1525 года Зигмунд (Сигизмунд) I Старый выдал особую грамоту о
присвоении Михелю дворянского звания и герба: "...достойного мужа Михеля
Иозефовича, еврея, нашего брестского мытника... властию нашею возводим его в
шляхетское достоинство со всем законным потомстовом, и дозволяем ему
пользоваться всеми правами, привилегиями, преимуществами, выгодами и свободами
дворян коронных и Великого княжества Литовского...", подчёркивая "достохвальную
и давно признаную доблесть и разнообразные услуги, оказанные некогда Авраамом Езофовичем,
старостой ковенским и солецким".
"Удивительно ли, что казна государства, ограбленная евреями
и гаштольдами, не могла найти денег на содержание армии для противостояния
московскому нашествию?"
"Страна была на грани банкротства. Брестские евреи, которые в 1508 г. помогли
деньгами для борьбы с мятежом того же Глинского, в этот раз денег не дали, а
сами тайно помогали Московии. Смоленск был потерян".
Трагический конец Великого княжества Литовского должен
послужить уроком тем государственным мужам, которые сегодня делают ставку на
евреев и помогают им заполучить огромное политическое влияние и баснословные
богатства.
Среди сторонников силового насаждения унии наиболее преступным мышлением отличались
епископы Ипатий Потей и Кирилл Терлецкий.
В 1597 году Кирилл Терлецкий во главе нескольких сот своих вооруженных людей
совершил разбойное нападение на богатый православный Жидичинский монастырь на
Волыни. Нападавшие разрушили стены монастыря, разграбили его, а Терлецкий попытался
силой забрать его себе.
Верховные власти, однако, не поддержали бесстыдного и вероломного разбойника-клерикала,
и Терлецкий вынужден был отступить. Но ненадолго.
Через какое-то время ему присудил монастырь... суд: на том, якобы, основании,
что епископа Гедеона Балабана, православного настоятеля, отлучили от церкви
униаты на Брестском соборе.
Ипатий Потей проявил себя не меньшим палачом и разбойником.
Многих православных священников он посадил в тюрьму, другим брил бороды и
голову, третьих выгнал из приходов и в дальнейшем подвергал унижениям,
истязаниям и позорным показательным расправам, а самых несгибаемых обрисовывал
властям как
бунтовщиков, и они становились объектами казней и пыток.
Неоднократно он в сопровождении вооруженных слуг вторгался в православные церкви,
которые грабил и осквернял, арестовывал священников и забирал святые антиминсы,
чтобы не дать никому возможности совершать литургию.
Пример такого рода: нападение Потея в 1596 году на церковью св. Илии во
Владимире-Волынском.
Не меньшей жестокостью и вероломством отличались и евреи, которым "отдали на
откуп" Волынь, Киевщину и другие территории сегодняшней Украины. Возмущённая и
напуганная религиозной войной, православная шляхта и даже магнатерия бежала в
Беларусь, а то и в Московию, превращая земли Малороссии в "сплошную казацкую
степь"; жить в Луцке, Владимиро-Волынском, и даже в Киеве становилось не
престижным, и землевладельцы уезжали, право взимать подати и контролировать
исполнение феодальных повинностей передавая арендаторам-евреям. Евреи выступали
также в роли мытарей, мытников, подрядчиков перевозок соли, лесопромышленников,
и т.д. Еврейский гнёт оказался ещё страшнее, чем даже гнёт
феодалов-крепостников. Евреи обожали коллективные наказания, за провинность
одного человека наказывая целые деревни и сёла, и, в качестве одной из ряда излюбленных
ими "изобретательных" мер наказания, применяя закрытие православных церквей.
Когда уже в конце 1540-х заполыхали на Волыни и Киевщине, в Запорожье и Подолье
"маёнтки" феодалов-католиков, когда католические и униатские монахи и ксендзы
летели вниз головой из окон колоколен отнятых у православных церквей, а по
рекам поплыли тысячи трупов убитых евреев, даже тогда печальная правда о том,
что тот, кто поднимет меч, от него и погибнет, не достигла сознания спровоцировавших
всё это. И казаков пережитые их народом несправедливости и гонения ничуть не
оправдывают. В реальной жизни перед каждым встаёт его личный нравственный
выбор. Убить старика, женщину или ребёнка католической, униатской или
"еврейской" веры не геройство, а позор; на совести же казацких орд не тысячи, а
сотни тысяч жертв из мирного населения, и далеко не только панов, католиков и
евреев. Казаки, как мы уже писали, вырезали целые православные города, убивали
православных священников и монахов, грабили православные церкви в Беларуси.
В самый разгар казацких выступлений, когда зачинщикам кровавой религиозной
войны уже стало ясно, что они явились ответом на развязанные ими гонения, такие
личности, как Ипатий Потей, только усилили свои бесчинства.
Сделавшись в 1600 году униатским митрополитом, он ещё упорнее и с большим
ожесточением продолжил преследования православных. Он предавал православные
братства и каждого их члена в отдельности анафеме, отбирал у них церкви и школы,
грабил их казну, изгонял священников и учителей, собственноручно уничтожал предварительно
конфискованные у них грамоты на привилегии, и добивался от короля отмены тех,
до которых не дотянулись его кровавые руки.
С особым неистовством он преследовал Виленское православное братство, отняв у
него Свято-Троицкий монастырь, который вместе со школой и типографией передал
униатам. Православные Вильна, возмущенные беззакониями Потея, решили его убить.
Близ отобранного Свято-Троицкого монастыря, на частновладельческой земле Воловичей,
Виленское православное братство основало новый монастырь Святого Духа при Свято-Духовской
церкви. В 1609 году Потей захватил все православные церкви в Вильно, кроме Свято-Духовской.
Чтобы "перековать" православные кадры на униатские, Потей основал в разбойничьи
отобранном Свято-Троицком монастыре униатскую коллегию (семинарию).
Коллегию с тем же статусом он основал и в Бресте, в захваченной им православной
школе.
Ипатий Потей был страстным почитателем инквизиции и ордена
иезуитов, и особенно ему нравились их методы. Преклоняясь перед культом
насилия, террора, тайной власти и палачества, он усмотрел всё это у иезуитов, и
поэтому "по их образу и подобию" создал свой собственный монашеский орден базилиан
(василиан): для "поднятия религиозного духа и примеры".
Главным помощником Потея стал Иосиф-Беньямин (Вельямин) Рутский (Левитан
(Левит?), московит (москаль) по происхождению, бывший еврей, принявший
православие, а потом перешедший в католическую, а уже из неё в униатскую веру (редчайший,
если не единственный, пример, когда не наоборот).
В Вильню Рутский приехал для униатской "комсомольской" работы в качестве сравнительно
молодого униатского активиста, "по призыву" Потея (аналог: комсомольские вожаки
1920-х годов, Гитлерюгенд, молодёжные еврейско-сионистские "бригады" в
фашистской Германии, сионисты-активисты из молодёжных организаций во время
"освоения" Палестины, и т.д.).
Митрополит Потей сделал его настоятелем Троицкого монастыря в Вильне и главой базилиан
в Литве (Беларуси). Все православные монастыри, захваченные униатами, отныне
переходили под начало Рутского, получившего звание генерала ордена василиан. Даже
иезуиты и латиняне на территории Литвы (Беларуси и Литвы) в тот период "усиливали"
ряды базилианского ордена, "временно" вступая в них. Когда в 1613 году Потей
умер, Иосиф Рутский сделал себя униатским митрополитом, заняв место почившего.
Православных перестали допускать на магистратские должности,
не давали православным купцам торговать, преследовали православных ремесленников,
громили православные лавки и магазины.
Православных, членов городских рад, изгоняли из магистратов, других бросили в
темницы.
В Турове (на Полесье в Беларуси) отобрали все церкви и церковную утварь. В
Минске у местного православного братства отобрали церковную землю и отдали её под
постройку татарской мечети.
В Полоцке принуждали переходить в унию под угрозой пыток, подземелья, или, "на
худой конец" изгнания из города.
В Бельске на Гродненщине было официально объявлено, что каждого из мещан, кто
будет участвовать в крестном ходе православных, покарают за это смертью.
И повсюду в Западной Беларуси (и в некоторых других местах:
в Ковно, и т.д.), а также на Украине, где пришлые брестские и гродненское "знатоки
Талмуда" подвизались в качестве арендаторов и палачей, евреи оказывались
фанатичными и безжалостными соучастниками преступлений католических
экстремистов.
Во многих сельских местностях феодалы-католики, пользуясь ситуацией, захватили власть
в приходских церквах в свои руки, нарушая порядок службы, забирая ключи от
храма, неожиданно появляясь со своими слугами во время молитвы. Многие из них
пытались силой принудить православных священников к переходу в униатство, а в
случае категорического отказа изгоняли. Если же паны сталкивались со стойкой
защитой прихожанами своего священника и православной веры, они отдавали церковь
евреям в аренду.
Евреи, ненавистники любого христианского вероучения, любой христианской концессии,
в первую очередь завладевали ключами от церкви, и начинали взимать плату за
каждую службу. Когда служба начиналась, евреи зорко следили за временем, и за
более длинную службу назначали "штраф". При малейшем возмущении прихожан евреи
тут же доносили о них как о бунтовщиках, и начинались карательные меры. Особенно
свирепствовали евреи на Украине.
В Вильне и многих других городах православные подвергались
оскорблениям, издевательствам, их избивали, не давали хоронить усопших, мешали
пройти в церковь.
12 ноября 1655 года во время погребения богатого и знатного
виленского мещанина на процессию напали студенты иезуитской коллегии
(семинарии):
"А студенты здешние иезуитскиe, окружив нас со всех сторон и присовокупив к
себе не малое число из мещанской челяди обоего пола, начали шуметь, различных
скотов и бестий голосами кричать и безстыдным своим козлоголосованiем набоженству
нашему поругаться, грязью, кирпичами и каменьями на нас бросать. Один
горожанин, ими из студентов такою их дерзостию поощрен, между наших людей на
лошади ворвался и иеромонаха, который с крестом шел, плетью нещадно бил. С
такой честью нас от ратушной площади до самой Острой брамы в монастырь и в
церковь сопровождали. Какия же еще пакости делали те студенты, не только пером
описать, но и языком сказать трудно."
Утверждают, что виленский римско-католический бискуп (епископ) так ответил
православным на их жалобу:
"Впредь ваших умерших доставляйте в свою церковь ночью, и без всякой церемонии
погребайте их на вашем церковном кладбище."
Этим виленским бискупом был не кто иной, как Евстах Волович.
В Полоцке и Витебске обосновался садист и одержимый фанатик,
ненавистник православных полоцкий униатский епископ Иосафат Кунцевич.
Резиденция Кунцевича находилась в Полоцке, но он обожал добираться в самые
отдалённые уголки епархии и везде появляться с погромами православных.
В Витебске Кунцевич с группой своих прихвостней ходил от одного православного
дома к другому, угрожал поджогом и настаивал на переходе в унию. Он отобрал у
православных все до единой их церкви, и однажды отправился даже за город, где разгромил
шалаши-"однодневки", в которых православные совершали богослужения.
Православные мещане Витебляне возмутились несправедливостью, и в 1623 году убили
Кунцевича, тело его бросив в Двину.
За убийство Кунцевича польские паны и униаты-активисты устроили в Витебске
кровавую баню. 10 человек или более казнили самым нечеловеческим способом, а
сотни других подвергли телесным наказаниям и пыткам.
Король отнял у Витебска магдебургское право.
Под предлогом покарания православных за расправу с Кунцевичем польские власти
Речи Посполитой обрушились не только на Витебск, но на всю Литву. Православным
в Литве (Литве и Беларуси) запретили не только строить новые храмы, но и
ремонтировать старые.
Папа Урбан VIII неистовствовал и требовал от короля Речи Посполитой рек крови в
отместку за убийство Кунцевича, одновременно предавая анафеме тех католиков,
которые призывали прекратить насилие. Кунцевича же Урбан VIII объявил святым.
Все эти события окончательно подорвали национальное согласие не только в Речи
Посполитой в целом, но также и в самой Литве, спровоцировав непримиримый и ожесточённый
казацкий бунт (к тому же тайно поддерживаемый и финансируемый Москвой), который
на первых порах получил известную поддержку в некоторых городах Беларуси
(таких, как Могилёв). Если бы имения польских феодалов также не оказались бы
разоряемыми, а польских панов казаки не убивали бы без всякой пощады,
значительная часть польской шляхты осталась бы очень довольна. Реки литвинской
крови их очень устраивали. Гражданская война, которую неутомимо и коварно
подготавливали из Варшавы на белорусской литовской земле, превращала целые
местности в безлюдную пустыню, а это как раз полякам и было надо, чтобы
завладеть ими.
Вот что сделала Польша и римско-католическая церковь в
Литве.
Существовал предварительный уговор между митрополитом Михаилом Рогозой и епископами
им возглавляемой Литовско-Наваградской митрополии, которые все разом,
"организованно" должны были "вступить" в "греко-католическую" унию.
Однако, позже два епископа, Гедеон Балабан и Михаил Копыстенский, отказались и
отделились от остальных. Распространено предположение, что сделали они это под
влиянием князя Константина Острожского, однако, думается, что их собственные
убеждения и чувства подвигли их на этот поступок.
Что касается митрополита Михаила Рагозы и пятерых ему подчинённых епископов, то
они, практически не поддержанные низшим духовенством (из которого к ним
присоединились весьма малочисленные сторонники), сделали этот судьбоносный шаг,
и далее оставались до конца жизни в лоне униатской церкви.
Однако, ни Михаил Рагоза, ни остальные три епископа ничего не решали. Замысел
унии родился в недрах Ватикана и в политических кругах Польши, а "главарями"
местной униатской идеологии были двое из пятерых проуниатских епископов: Ипатий
Потей и Кирилл Терлецкий.
Архиепископ Макарий так охарактеризовал их:
"Первый послужил делу своим умом и образованием, второй - своею хитростию, изворотливостию
и происками."
Митрополита Михаилу Рогозу современники характеризовали, как человека
двуличного, нечестного, как приспособленца и циника, чуждого всякой открытости
души и всякой искренности. Говорили, что ради политических целей он готов
трижды в день менять свои убеждения, называть чёрное белым, и белое чёрным, находить
оправдание любому компромиссу.
Не удивительно, что 15 ноября 1595 года именно эти два епископа, Ипатий Потей и
Кирилл Терлецкий, в качестве делегатов прибыли в Рим (из Кракова отбыли в конце
сентября 1595 года с многочисленной свитой духовных и светских лиц), и тут же
дважды удостоились аудиенции папы Климента VIII. Они сами говорили, что встречи
эти с папой были неофициальными, частными, как встречи старых друзей, и что папа
принимал их "с несказанной милостью н лаской."
Они вручили папе Римскому:
1) приговор 5 епископов от 2.XII.1594 г.
2) артикулы от 1.VI.1595 г.
3) своё соборное послание к папе от 12.VI.1595 г.
4) другие письма короля и латинских иерархов.
По собственным словам папы, передавая это, они "униженно просили принять их в лоно католической римской церкви, с сохранением их обрядов и церемоний при совершении
божественных служб и таинств согласно с унией, постановленной на Флорентийском
соборе между западной церковью и восточной, греческой."
В свите Ипатия Потея и Кирилла Терлецкого одним из самых видных персонажей был
ещё молодой тогда каноник Евстафий Волович. Именно ему была поручена особая
миссия.
Вручённые ему документы папа передал в специально образованную комиссию на
обсуждение, и обсуждение это длилось целых 6 недель.
Чтобы депутаты "не скучали", их разместили в роскошном папском дворце и водили
осматривать достопримечательности Рима.
23 декабря состоялась торжественная аудиенция и заседание Священной Коллегии в большой
Константиновской зале папского замка в Ватикане, во время которой делегированные
епископы должны были присягнуть от своего имени и от имени всех литовских (литвинских
(белорусских) архиереев на верность Римской Церкви по случаю присоединение к ней
Православной Церкви Речи Посполитой (Великого княжества Литовского и Польши).
Папа восседал на троне в полном облачении, в окружении коллегии из 33-х
кардиналов, позади которых, за решеткой, стояли многочисленные архиепископы,
епископы, прелаты (одним из них был известный церковный историк Цезарь Бароний),
многие высшие сановники папского двора, иностранные делегации, среди которых
делегаты Польши и Литвы, послы Франции и ученики греческой униатской коллегии,
и многие, многие другие лица.
2 церемониймейстера ввели Ипатия и Кирилла, которые, совершив 3 ритуальных
поклона, приблизились к папе, поцеловали его туфлю и оба опустились на колени,
но говорил один Потей, в краткой форме и негромким голосом на латыни заявивший о
цели своего прихода, и официально вручил (передал прямо в руки папы) привезённые
акты.
После этих действий обоих проводили назад ко входу в залу, где их свита оставалась
на коленях.
Папа приказал читать текст всех актов.
Не кто иной, как Евстафий Волович, будущий Виленский бискуп (епископ), а пока каноник,
вслух прочёл документы в подлиннике на "русском" (старобелорусским) языке мелодичным
голосом, стоя с левой стороны папского трона.
Когда Волович закончил чтение, папский секретарь Сильвий Антонин, стоявший с
правой стороны папского трона, вслух прочитал те же документы на латыни. Пока
Антонин читал, Ипатий и Кирилл подносили руки к груди, время от времени
смиренно наклоняли головы, а иногда вставали на колени.
Окончив читать, папский секретарь повернулся в сторону Ипатия и Кирилла,
и обратился к ним от лица папы с латинской речью, в самом начале имея в виду
Флорентийскую унию 1437 г.:
"Наконец-то, после 150-ти лет, вы, русские епископы, вернулись к фундаменту
веры, на котором Христос основал свою церковь: к матери и наставнице всех прочих
церквей - к церкви римской. Ни одно самое красноречивое и сильное слово не в
состоянии выразить всей радости нашего святейшего отца. Восторг Духа его возносится
к Богу. И нет сомнения в том, что вы признаете раз и навсегда, и вечно будете исповедывать
величайшую благодать Господа, просветившего сердца ваши своим божественным
светом и вразумившего вас, что те члены, которые не соединены с главой, не
находятся в теле. Ветвь, оторванная от лозы, не может приносить никаких плодов.
Потоки, разъединенные со своим источником, высыхают. Не может иметь Бога отцом
тот, кому церковь не мать; церковь едина, католическая и апостольская, под
единой видимой главой - римским первосвященником, отцом отцов, пастырем
пастырей. Таким образом, ваш достопочтенный митрополит и вы с епископами
поступили разумно и благочестиво, когда возжелали соединения с католической
церковью, вне которой нет спасения. И пришли сюда из таких далеких стран, чтобы
заявить покорность законному преемнику св. Петра, истинному наместнику Христову
на земле, и, отвергнув старые заблуждения в вере, принять от него веру чистую,
неповрежденную. Но как "сердцем веруется в правду, усты же исповедуется во
спасение" (Рим. 10, 10), то восполните, досточтимые епископы, радость его
святейшества и настоящей священной коллегии, произнесите теперь исповедание
католической веры."
Эта речь, от которой веет
высокомерием и холодом, отметила начало не соединению, но расколу, и тысячи
тысяч убитых в будущем при захвате Беларуси Московией и её преемницей,
Российской империей, униатских монахов, священников, и простых униатов: жертвы
не одних только московитов, но также Рима и Польши.
Греко-католическая церковная уния во всём напоминала Люблинскую
польско-литовскую унию, где одна сторона была просто изнасилована, как дворовая
девка (см. наш рассказ о Люблинской унии в рамках очерка об Астафии (Остафии,
или Остафее) Воловиче, государственном канцлере ВКЛ).
Есть ещё нечто, невидимое, но осязаемое, что разделяет вину за будущих жертв:
это предательство Ягайлы через века встало из гроба, требуя новых
жертвоприношений.
После обращённой к ним речи папский секретарь попросил их прочитать исповедание
католической веры. Один и другой в полный голос прочитал заранее приготовленный
текст речи и исповедания веры. Слово в слово повторялись все католические
("латинские") догматы. Окончив, Ипатий и Кирилл приблизились к папе и целовали
его ноги с обильными слезами на глазах. Папа тихонько сказал им пару ласковых
слов, обнял и поцеловал.
Потом объявил всем собравшимся, что этот приём устроен не только для
присутствующих в зале, но и для отсутствующих митрополита, епископов, всего
духовенства, и всего народа.
Папа приказал кардиналу пресвитеру публично разрешить Ипатия и Кирилла от всех
епитимий, после чего тот благословил их оставаться в епископском сане, и
служить теперь Католической Церкви. Ипатий и Кирилл попросили папу подвести к
нему всех своих спутников, которые в радости приблизились, и каждый целовал и
лобызал со слезами на глазах папскую туфлю. Папа благословил всех собравшихся и
покинул собрание.
Не прошло и месяца, как (21 января 1596 г.) папа Климент VIII утвердил конституцию
об унии. В ней оглашались условия, которые униаты обязаны были свято соблюдать.
Многие обратили внимание на одно из них:
"Позволяем им и разрешаем все священные обряды и церемонии, какия употребляют
они при совершении божественных служб и святейшей литургии, так же при совершенiи прочих таинств и других священнодействiй,
если только эти обряды и церемонiи не противоречат
истине и ученiю католической веры и не препятствуют общенiю с римскою церковiю, - позволяем и
разрешаем."
Для увековечения памяти об этом событии из золота и серебра выбили памятные
медали, с надписью "Клеменс VIII Понтифекс Максимус А.
У." и с изображением на обратной стороне, на котором показан папа, сидящий на
троне с кардиналом возле него, восседающим на особом сидении; папа
благословляет литовских ("западно-русских") епископов, стоящих перед ним на
коленях, а за ними изображены два каноника во весь рост.
Ипатий Потей и Кирилл Терлецкий отбыли из Рима в начале февраля 1596 года, и после
2-х или 3-х недель неторопливого путешествия к марту уже были дома.
Главное событие произошло: отказ от православия и принятие римско-католической
веры, с сохранением только обряда восточного образца. Теперь зачинщикам унии
оставалось только провести для народа Литвы (Литвы и Беларуси) пустую
церемонию, чтобы отметить ей конец православия в Литве, Беларуси и на Украине. Слово
было за светской властью, то есть, за великим князем литовским и королём. Без
его разрешения и распоряжения загонять православных в лоно униатской церкви
было невозможно.
Великий князь и король медлил: колебался. Он должен был хорошо понимать, что последует
за принятием унии. Она отнюдь не укрепляла спокойствие в государстве. Но сказав
"а", поневоле скажешь "б". Уступив польской шляхте во время событий Люблинской
унии 1569 г., его предшественник (Сигизмунд (Зигмунд, или Жигимонт) Август) предопределил
это "б". Поэтому Стефан Баторий и его канцелярия хоть и медлили целых 3 месяца,
всё же вынуждены были принять хоть какое-то решение. Против церкви не попрёшь,
а тем более против самого папы Римского. За время раздумий короля католики всё
более нетерпеливо ожидали решения светской власти, а некоторые начинали вообще
терять терпение и призывали к смещению короля. Победа над православием и
унижение православной веры казались им знаком победы над Московией и гарантией
будущего присоединения и её к Польскому Королевству. И вот, 14 июня 1596 года долгожданный
королевский универсал, где говорилось об унии, наконец-то появился:
"Имея в виду древнее соединение Церквей восточной и западной, всегда
способствовавшее возвышению и процветанию царства, и подражая примеру великих
государей... среди других наших государственных забот склонили мы наш помысл и
на то, чтобы людей греческой религии в нашем государстве привесть к прежнему
единству с католическою церковию, римскою, под властию одного верховнаго
пастыря... И как не мало знатных людей греческой веры, желающих святой унии,
просили нас, чтобы мы для окончания этого дела велели собрать собор, то мы и позволили
вашему митрополиту, кир Михаилу Рогозе, созвать собор в Бресте, когда признает
то с другими вашими старшими духовными наиболее удобным, будучи уверены, что
вы, когда хорошо поразсудите, ничего полезнее, важнее и утешительнее для себя
не найдете, как святое соединение с католическою церковию."
Выбор Бреста как места проведения собора ни у кого не может вызвать
удивления. Этот самый еврейский город Литвы, и, одновременно самый реакционный окатоличенный
центр, откуда всё и начиналось, безусловно заслужил, чтобы уния называлась
именно Брестской Церковной Унией. В королевском универсале ясно выражена
дискриминация православных и страх перед возможными народными волнениями:
католики и униаты приглашались на собор "все", а православным разрешалось
только присутствовать на соборе, но "только со скромностию и не приводить
с собой толпы." Митрополит Михаил Рагоза назначил собор в Бресте на 6
октября 1596 года, который, по его словам, нужен был "для прислуханья и обмышливанья",
и начал рассылать приглашения на него уже 21 августа 1596 года.
6 октября митрополит Рагоза с пятью епископами, теперь уже униатами, отправился
в церковь Святого Николая, которая служила кафедральным собором, и там
совершили литургию и молебен.
Польские и литовские католики направили делегатами трёх католических епископов,
и с ними был иезуит Скарга, а от светской власти королём были присланы
литовские вельможи Николай Радзивилл, Лев Сапега и Дмитрий Халецкий. Ни одного
православного с ними не было.
В этой же Свято-Николаевской церкви - по окончанию богослужения - состоялось
первое заседание собора.
По приказу короля все православные церкви в Бресте до единой были закрыты. К
тому же королевские власти позаботились о том, чтобы православные собрались
отдельно от униатов. Ввиду того, что православные церкви были заперты, им
пришлось собраться в частном доме пана Райского, который сам был протестантом
(кальвинистом).
В православном соборе приняли участие: два патриарших экзарха (посланца): Никифор
от патриарха Константинопольского и Кирилл Лукарис от патриарха
Александрийского. От Константинопольского патриарха приехал также митрополит велиградский
Лука. По поручению епископа веноцкого в соборе участвовал архимандрит Макарий
монастыря Симона-Петра на святой горе Афон. По поручению епископа мукацкого Амфилохия
- архимандрит Пантелеимонова монастыря на горе Афон Матфей. Присутствовали
также львовский епископа Гедеон Балабан и перемышльский Михаил Копыстенский (оба
из Галиции), и с ними девять архимандритов из разных земель: киево-печерский Никифор
Тур, дерманский с Волыни, супрасльский с Гродненщины, архимандрит пинский и
прочие, два игумена и множество протоиереев, священников и монахов (всего более
200 человек). Со стороны светской власти присутствовали многие государственные
мужи Речи Посполитой, отечественные и зарубежные послы, делегаты. Среди
сановников Литвы был выдающийся полководец князь Константин Острожский с сыном
Александром - воеводой волынским; князь Александр Полубенский (см. наш очерк о
нём) - каштелян новогрудский; Андрей Боговитин - стольник с Волыни; судья
земский из Слуцка Чаплич; судья гродский владимиро-волынский Павлович и другие.
Среди отечественных послов были послы от воеводств и поветов - новогрудского (наваградского),
пинского, браславского, слуцкого, киевского, волынского, перемышльского, - и от
городов Вильно, Бреста, Минска, Слуцка, Пинска, Бельска, Львова, Каменец-Подольского,
Киева, Владимира, и других, а также от православных братств виленского и
львовского.
Известно, что Евстах Волович также принимал участие в Брестском соборе со
стороны католической церкви, вместе с двумя католическими епископами и прочими
католиками.
С 1597 г. он кантор, позже протоиерей Трокский (Троцкий), а в 1600-1615 "референдарь"
духовный ВКЛ.
В 1605-1615 годах писарь ВКЛ.
Во время так называемого "рокоша" (бунта) Зебжидовского был на стороне великого
князя литовского и короля Жигимонта (Зигмунда, или Сигизмунда) III Вазы. По просьбе короля участвовал в
переговорах с "рокошанами".
В 1615-1618 годах подканцлер (вице-канцлер) ВКЛ.
В библиотеке (архиве) Радзивиллов хранились (вместе с письмами от Клавсгиртовича
Станислава) письма 1618-1627 годов "от виленского бискупа Воловича" Криштофу (Кшиштофу)
Радзивиллу. Эти письма касались имущественных и финансовых вопросов по Кейданской
плебании [1].
Привилеи и решения, относящиеся к городу Кейданы, были составлены комиссией,
сформированной князем Богуславом Радзивиллом и действовавшей в 1609 - 1661
годах [2].
С 18 мая 1616 года Евстах
Волович - виленский бискуп (епископ (архиепископ по некоторым современным
понятиям).
Через архидьяконат, во главе которого, до получения сана епископа, стоял сам, а
позже - его заместитель бискуп-сафганат (наместник виленского бискупа
(епископа), Евстах Волович поддерживал широкую конфискацию православных
церквей, которые передавали католикам и униатам, а также агрессивно подстёгивал
"колонизаторско-миссионерское" строительство новых католических храмов (всего
26 католических церквей ("костёлов"), большей частью в Западной Беларуси. Рукоположил
Андрея Баболю.
Несмотря на его вроде бы направленную против православия политику, многие
считают Евстаха Воловича умеренным католическим деятелем, который, в условиях
того времени, когда преследование православия стало государственной политикой, проводил
её не так рьяно, как другие. При другом епископе могло быть ещё хуже. Даже единственное
православное кладбище и церковь: и те находились на частной земле Воловичей. Эта
церковь и одноименный монастырь Св. Духа оставались последними очагами
православия в Вильне.
Однако, для нормальной и полноценной деятельности православной общины в городе
этого было мало. Королевский запрет не только строить новые православные храмы,
но и ремонтировать старые фактически обрёк православные общины на вымирание. Существование
православной церкви само по себе не обеспечивало прав ортодоксальной церкви
восточного образца, когда в церковь часто не давали прохода, а православные
похоронные процессии подвергались нападениям воинствующих католических
студентов.
Интересна в этом плане тяжба архимандрита монастыря Св. Духа Иосифа Бобриковича
с самим Евстахом (Евстахием, или Евстафием) Воловичем.
Бобрикович стал архимандритом после принятия унии Мелетием Смотрицким унии в
1628 году. Настоятель виленского монастыря
твёрдо отстаивал свои взгляды в выборных органах, лично участвуя в политических
делах. Он был участником заседаний сейма 1629 года, на которых шли дебаты по
проекту унии. Рассматривался проект созыва православно-униатского синода: 9
июля православного собора в Киеве и униатского во Львове, которые должны были
избрать делегатов на общий собор, намечавшийся на 28 октября. Постановления
одного и другого собора должен был потом рассмотреть и утвердить будущий сейм и
король. Бобрикович инициировал судебный процесс с виленским епископом Евстахием
Воловичем по делу постройки каменной церкви в Вильне.
Эти события разворачивались на фоне войн с Московией, а потом и со Швецией.
Именно в вопросе сепаратного мира со Швецией отразилось недовольство подавляющего
большинства и магнатов, и шляхты Великого княжества Литовского наступлением
католической реакции, хозяйничаньем иезуитов и инквизиции, "греко-католической"
церковной унией и подавлением православия и протестантства.
"Отсоединение" от Польши, и присоединение к Швеции могло гарантировать религиозную
толерантность и сведение до минимума влияния папского Рима.
И самое интересное, что большинство польской магнатерии и (что ещё
показательней!) значительная часть польской шляхты тоже (будущие события 1650-х
годов) оказались на стороне Швеции.
Хотя сепаратный мир со шведами тогда ещё не мыслился, как "сдачу" Швеции
Великого княжества Литовского (как в 1655 году, когда 20 октября года Януш
Радзивилл заключил договор со Швецией в Кейданах, в котором шведский король
Карл Х Густав признавался великим князем литовским и обязался гарантировать шляхетские
свободы и привилегии), он не исключал в будущем унию с ними, наподобие
литовско-польской, и почти вся магнатерия Княжества была с этим согласна, хотя
и не произносила этого вслух.
В Вильне собрался литовский сейм (сойм, сеймик), то есть
литовский сенат, разумеется далеко не в полном составе, но на нём
присутствовали наиболее влиятельные сенаторы и высшие сановники ВКЛ.
Радзивилл, Сапега и другие ведущие политики ВКЛ не сомневались в том, что вести
войну одновременно с Московией, Швецией и татарами (да ещё и при угрозе
нападения Турции) невозможно. Кроме того, соглашением со Швецией сенаторы
надеялись положить конец Люблинской политической и Брестской церковной унии, в
которых справедливо усматривали потерю Литвой последних прав и не только
суверенитета, но даже и автономии.
По соглашениям Люблинской унии, собравшийся в Вильне сейм не имел полномочий
для подписания сепаратного мира, однако, это представительное собрание выражало,
тем не менее, волю литвинского (литовского и белорусского) народа, и в этом
смысле становилось совершенно законным. Каждый из них понимал, что такое
соглашение расходилось с интересами и намерениями католической церкви, и что Рим
его не простит.
И кого же мы видим среди собравшихся? Того же Евстаха Воловича, виленского бискупа.
Надо думать, что именно тут его подлинные предпочтения, взгляды и убеждения как
раз и проявились. Кроме него в заседании приняли участие брестский воевода
Николай Кишка, новогрудский воевода Ян Тышкевич, подскарбий Кшиштоф Нарушевич и
другие. Сепаратный мир со Швецией поддерживали гетманы Сапега и Радзивилл.
Съезд (сейм) выработал постановление о заключении сепаратного мира со Швецией.
С одобрения сенаторов, прибывших на сейм, перемирие должен был подписать
великий гетман Сапега. 19 января 1627 г. в качестве назначенных им полномочных
представителей от имени гетмана соглашение подписали полковник Николай Корф и подкоморий
Гедеон Раецкий, а со стороны Швецию генерал Делагарди и Густав Горн. Шведы согласились
возвратить ВКЛ замок Биржи, гарантировали свободу торговли и обмен пленными.
Официальные власти Польши, а с ними и часть польской шляхты
отреагировали на подписание мирного договора со Швецией с возмущением. Сапегу
обвинили в превышении полномочий и - конечно же - в нарушении условий
польско-литовской Люблинской унии. Однако, сама эта Люблинская уния была, по
сегодняшним нашим оценкам, в высшей степени незаконна.
Подводя итоги, заметим, что, вырывая с корнем униатство в Беларуси, Московия (в
дальнейшем - Российская империя) совершила на белорусской земле гораздо больше кровавых
преступлений, чем те, кто насаждал униатство. При всей подлости церковной унии
и сопровождавшем её распространение беззаконии-насилии их уровень не сравнить с
тем, что совершили в Беларуси московские цари и - позже - Санкт-Петербургские
императоры. Однако, даже такой московский-российский террор имел некие
очерченные пределы, и оставлял возможность не только для физического выживания
белорусов и литовцев, но даже и для продолжения их этногенеза: формирования
сегодняшних белорусского и литовского народов. При всей своей иллюзорной
"большей мягкости" польская монархия такой возможности не оставляла, и, будь
территория Беларуси по-прежнему у Польши, никакого белорусского народа,
никакого белорусского языка, никакого православия и даже наверное униатства,
никакой своей культуры в Беларуси бы не осталось.
И даже в казаках постепенно пробудилось осознание своих собственных зверств,
совершённых на земле Беларуси, и в самом конце казацких войн они относились к
мирному населению гораздо более гуманно. Эта эволюция продолжалась и в
дальнейшем, и во времена гетмана Мазепы мы наблюдаем разительный контраст.
Таким образом, народам Польши, Литвы, Беларуси, Украины и России не стоит смотреть
друг на друга как на монстров, т.к. все примерно одинаковые, и один не лучше
другого. Все мы являемся в той или иной степени наследниками Речи Посполитой, и
мир между нами, добрососедские отношения, а ещё лучше союз коренным образом
изменил бы жизнь во всех наших странах. Но для этого надо "осветить фонариком"
тёмные пятна истории каждого народа, и прекратить замалчивать совершённые
против других преступления.
Надо помнить о том, что в 15 и 16 столетиях в Европе существовали гораздо более
жестокие и кровожадные силы, преступления которых во много раз превышают "прегрешения"
Швеции, Литвы (современных Летувы и Беларуси), Польши, Московии, или казаков. Это,
например, папский Рим, с его иезуитами и забрызганной с головы до ног
человеческой кровью инквизицией.
Но даже католицизм - с его оплотом - Ватиканом - всё же не является чемпионом
бесчеловечности на европейском континенте (среди развитых организаций и
государств). Было бы крайне неосмотрительно и несправедливо огульно "осуждать"
католическую церковь и рассматривать её под лупой криминального расследования. Деятельность
католической церкви, с точки зрения светского гуманистического сознания, крайне
неоднозначна, и в ней можно найти немало положительного. Хотя Ватикан захватил,
разграбил и утопил в крови Византию, поддерживал монголо-татар против Киевской
Руси и других восточноевропейских государств, создал непревзойдённую
террористическую структуру, известную как инквизиция, разжёг 30-летнюю
религиозную войну в Европе, унесшую бесчисленные человеческие жизни, и совершил
множество других преступлений, он же - в отдельные периоды и в отдельных,
ограниченных, местах - способствовал стабильности и процветанию, ограничивал
феодальный гнёт, развивал образование, науки и искусство.
Ещё (при это гораздо) "хуже" Ватикана были Крымское татарское ханство, турки
(Османская Понта), испанская и английская монархии. И, конечно, евреи, для
которых не еврей вообще не человек.
Вот где в Средние Века "окопались" сторонники геноцида, рабства, нечеловеческой
жестокости, беззакония и оголтелого грабежа других народов. Однако, если
сегодня посмотреть на то, что осталось после них, то ни Крымского ханства, ни
Испанского Королевства, ни Османской империи больше не существует.
И только одна Англия (Великобритания, она же: Соединённое Королевство) - всё та
же крайне жестокая, коварная, вероломная, изворотливая средневековая империя, словно
застывшая в феодализме. Её элита: это всё та же феодальная элита, не знающая ни
жалости, ни сострадания. Двойная мораль англичан, их искусная мимикрия нас не
должна обмануть. Они уготовили своему собственному народу новое закрепощение,
превращение простых англичан в крепостных рабов, какое происходит у нас на
глазах, а своим колониям - Канаде и Соединённым Штатам - они уготовили ещё
более печальную участь.
С ними заодно евреи, власть которых в наше время просто не имеет пределов, и даже
власть папы в самые лучшие для Ватикана времена: ничто в сравнении с теперешней
властью евреев.
При всех своих заблуждениях и ошибках, Евстах Волович должен быть вспоминаем
потомками как человек, в своё время старавшийся этого не допустить.
[1] Письма к Криштофу Радзивиллу от виленского бискупа Воловича и от Клавсгиртовича Станислава по имущественным и финансовым вопросам, относящимся к Кейданской плебании. 1618.1627 гг., старобел., пол., д. 705.
[2] Привилеи и решения, относящиеся к гор. Кейданы, составлены комиссией, созданной кн. Радзивиллом Богуславом. 1609.1661 гг., старобел., пол., д. 704.